Катрин Гюннек - Модистка королевы

Великому графу приписывали любовные авантюры. Но неверно считать, будто он обладал неутолимым аппетитом Людовика XV. Если кто-то думал, что он неверен кроткой Марии, то это были всего лишь фантазии. Его внутренний мир населяли странные создания. Существовал не один Павел, а несколько. Все были разными и все были искренними. Один из них был очень влюблен в маленькую француженку, вот и все. Но в воздухе витала любовь, много любви… Это сплетники подметили точно. Они ошиблись только в человеке.

Сейчас я поведаю вам секрет, о котором известно немногим. О нем знают Аделаида, Мари-Анж и Колин, но они никому не расскажут.

Эта странная пустота, это смутное чувство ожидания, сопровождавшее меня столько лет, исчезло без следа в день, когда я этого совсем не ждала. Мне было тридцать пять лет, я продолжала посмеиваться над томными дурочками, вздыхающими о любви, а ведь именно с ней мне и предстояла встреча!

Иногда воспоминания будто растворяются в тумане и разрушают память о самых любимых. Я боюсь забыть его лицо. Тогда я спускаюсь на нижний этаж, и его портрет воскрешает в памяти дорогой образ. Такое чувство, будто он здесь, со мной в моем доме.

У него была особенная манера произносить мое имя, почти без акцента. Он превосходно говорил по-французски.

Он был русский, и он был женат. Между нами всегда были тысячи миль и другая женщина. Думаю, эти барьеры существовали лишь для того, чтобы разжигать нашу страсть.

Ему было чуть больше сорока, он был серьезный и кроткий, а мужская кротость никогда не оставляла меня равнодушной. В первый раз я увидела его в Зимнем дворце, в этом огромном лазурном дворце, с белыми колоннами, просторном и гармоничном. Красив был и мундир. Позвякивая шпорами, он направлялся в мою сторону.

Вторая наша встреча состоялась в саду у церкви Святого Николая. Эта небольшая церквушка скромной высоты знаменита своими пышными росписями. Волшебство белого, синего и золотого цвета.

Было воскресенье, звучала музыка, и она была так прекрасна, что хотелось плакать. Я вошла в церковь. Помню, как во мраке мерцали свечи, при входе бабушки подавали верующим чай. Там не было ни стульев, ни скамьи. Некоторые молились стоя, некоторые на коленях. Кто-то целовал пол с такой горячностью, что я была потрясена. Да, вне сомнения, я была потрясена…

Я чувствовала, будто все вокруг излучает любовь, светится любовью. У нас такие разные обычаи. Здесь священники более искренни. Верующие подавали им в руки маленькие записочки с именами близких, чтобы наверху о них помолились. У меня не было ни записки, ни опыта, так что я просто купила свечу и с молитвой обратилась к небу.

Таинственный случай или Господь не спешили, но все же они сделали так, что на моем пути возник Николай.

Мы увиделись и в третий раз. С этого дня я больше никогда в жизни не чувствовала себя одинокой, потому что больше не была одинока. Несмотря на все, что разделяло нас. Наши страны, наше положение, его брак, грядущие события…

Я любила и была любима. Мне повезло, я испытала это бесконечное счастье.

Сегодня меня пытаются уверить в том, что его больше нет. Тогда почему я все еще ощущаю его присутствие? Особенно по вечерам, когда в саду и в доме все затихает, когда мы с Туанеттой рассматриваем причудливые тени и ловим дыхание ветра…

«Какое безумие, что вы уехали. Кем я стану без вас?» — это были первые слова его первого письма. Они единственные звучат во мне, когда струи теплого воздуха ласкают мое лицо.

Мари-Анж и Колин говорят, что неправильно мучиться старыми историями. Они ошибаются. Во-первых, потому, что это вовсе не мучения, а во-вторых, потому, что воспоминания о любви — это все еще любовь.

Любовь и томление. Рай и ад… Любовь согревала мою жизнь после моего возвращения в Париж. Каждый день я проводила в ожидании писем. Я была счастлива, очень счастлива, несмотря на то, что его не было рядом и нас разделяли тысячи километров. Могу лишь повторить, что я не чувствовала себя одинокой и не была одинока. И я планировала совершить еще множество поездок в Петербург…

Мне говорили, что со времени нашей встречи Николай сильно изменился: стал меланхоличен и нетерпелив, словно он был либо болен, либо влюблен. Он не показывался на ужинах, на охоте и в театре и был счастлив любой возможности остаться наедине со своими мечтами. Счастлив, да — это единственное слово, которым можно было охарактеризовать состояние его — и мое тоже.