Джойс Элберт - Безумные дамочки

— Хватит жевать свое несчастье, — сказала она своей подруге Ди-Ди за два дня до того, как Ди-Ди умерла, наглотавшись таблеток снотворного. — Ну, нет у тебя сейчас любовника. Живи дальше.

Но Ди-Ди не захотела жить, и, когда Беверли узнала о самоубийстве, она долго плакала в своей комнате, а внизу псих-попугай орал: «Убирайся! Убирайся!» Как Ди-Ди могла это сделать, думала Беверли тогда. Она и сейчас задавала себе этот вопрос. Как могла оставить мужа (пусть и нелюбимого) и трех детей, которым была нужна? Или не нужна? Они нуждались в ней больше, чем ее собственные дети, которые очень спокойно отнеслись к сообщению об ее отъезде? Да, конечно, Питер-младший слишком мал, уговаривала она себя, нельзя ждать от ребенка двух с половиной лет понимания того, что от матери его отделяет три тысячи миль. Возьмем Салли. Да, Салли могла бы и больше огорчиться, это несомненно, и равнодушие дочери поразило Беверли в самое сердце. У Салли была своя жизнь, и вместо слов о том, что будет скучать без мамочки, она спросила:

— А почему зимой птицы летят на юг?

— Не знаю, — ответила Беверли, вспоминая, скучала ли она по матери, когда ей было пять лет.

Прикрыв рот ладошкой, чтобы не рассмеяться, Салли выпалила:

— Потому что пешком далеко идти!

Беверли попыталась изобразить веселье, и поэтому Салли продолжила:

— Что такое серое, на четырех ногах и с хоботом?

— Слон?

— Нет, мышка в отпуске!

Салли так хохотала, что чуть не задохнулась, а Беверли подумала: Господи, я родила комедиантку. Когда она пересказала шутку Питеру, он улыбнулся и сказал, что гордится остроумием маленькой дочери.

— Мексика? — спросил он потом, бросая на нее взгляд исподлобья. — Почему Мексика, дорогая? Там же все болеют дизентерией, правда?

Беверли хотелось сказать, что лучше она заболеет дизентерией, чем продолжать так жить: мертвой, замороженной, нелюбимой. Ей надо уехать от Питера, побыть одной, подумать. Мексика казалась идеальным местом для этого. «Заграница, а так близко», — писала воскресная «Таймс» в разделе путешествий, и Беверли подозревала, что Мексика — гораздо больше заграница, чем, скажем, Париж или Лондон, и именно эта мысль влекла ее туда. Ей хотелось побывать в абсолютно чуждом мире. В Мексике она не будет почтенной матроной из Гарден-Сити с приличным мужем и двумя приличными детьми. В Мексике она будет инкогнито. В Мексике она будем тем, кем захочет.

— Я много читала о новом антропологическом музее в Мексико-Сити, — ответила Беверли мужу. — Я хотела бы осмотреть его. Ты же знаешь, дорогой, как меня интересует антропология.

Питер вопросительно взглянул на нее.

— Правда, дорогая? В первый раз слышу.

— Кроме того, — поспешно добавила она, — я хотела бы несколько дней отдохнуть под солнцем Акапулько или в Пуэрто-Валлата. Там как раз снимался фильм «Ночь игуаны».

— Кажется, мексиканский жучок крепко укусил тебя, а значит…

Беверли заметила следы внутренней борьбы на лице мужа.

Ему хотелось избавиться от нее на некоторое время, но претила ее неожиданная независимость. Она могла хотя бы спросить его, не хочет ли и он поехать в Мексику. Он бы отказался, потому что сейчас не может лететь. Тони Эллиот загрузил его работой больше, чем когда-либо. Она бы сделала вежливый шаг, он ответил бы тем же. Впрочем, напомнил Питер себе, она же из безродной семьи, так что нечего ожидать светских поступков.

— Напитки, — предложила кареглазая стюардесса, подкатывая к Беверли тележку с прекрасными бутылками.

— Пожалуйста, «Драмбуи», — сказала Беверли, отметив, что пятно на фартуке исчезло.

Потом она уставилась на черное холодное небо за иллюминатором.

На сиденье 27-Е в туристическом салоне Симона поглощала обед из одного блюда. Она сидела на среднем кресле, зажатая с обеих сторон, и от этого у нее была страшная клаустрофобия. Симона любила летать и надеялась, что место будет у окна, но там сидел бизнесмен среднего возраста, который перед обедом выпил два мартини и сейчас сосредоточенно ел.

С другой стороны, у прохода, сидел четырнадцатилетний мальчик, родители которого с мальчиком помладше расположились позади него.

— Я сейчас съем лошадь вместе с седлом, — возбужденно сказал он Симоне, когда стюардесса принесла обед. Голова с рыжими вихрастыми волосами уткнулась в поднос, будто он голодал несколько дней.

Симону поднос развеселил. Он напомнил ей о жизни в квартире на Пятьдесят седьмой улице. Она и не представляла себе, насколько Роберт развратил ее своими ужинами, насколько изменились ее вкусы. Эта пища не похожа на пищу. Даже внешне, не говоря уже о вкусе. Просто дурацкая картинка.