Изабел Уолф - Дело в стиле винтаж

Майлз пристально смотрел на меня.

— Вы решили, что у нее грипп.

— Да — мне так показалось, когда она позвонила мне в первый раз.

— И она недавно была в Южной Африке?

— Вернулась оттуда за три недели до этого.

— Малярия? — уточнил он. — Нераспознанная малярия?

У меня возникло знакомое чувство, словно я неслась вниз с холма.

— Да… Это была малярия. — Я закрыла глаза. — Если бы только я догадалась так же быстро, как вы.

— Моя сестра Триш болела малярией несколько лет назад, — тихо сказал Майлз. — После поездки в Гану. Ей повезло, и она выжила. Хотя…

— Малярийный плазмодий, — перебила я. — Передается зараженными малярийными комарами — причем только женскими особями. Я теперь большой эксперт в этом деле — как это ни печально.

— Триш не закончила курс лечения. Именно это случилось с Эммой? Вы сказали «недостаточная доза»?

Я кивнула.

— Через несколько дней после смерти Эммы ее мать нашла у нее лекарство от малярии. И поняла, что она принимала его только десять дней, а не восемь недель. К тому же она начала лечиться слишком поздно — Эмма должна была пить таблетки еще за неделю до поездки.

— Она бывала в Южной Африке прежде?

— Много раз; какое-то время жила там.

— Значит, знала, на что идет.

— О да. — Я замолчала: Пьер пришел забрать тарелки. — И хотя риск заболеть малярией был невелик, Эмма всегда уверяла, что аккуратно принимает лекарство. Но в тот раз повела себя безрассудно.

— И как вы думаете, почему?

Я повертела в руке ножку бокала.

— Вероятно, сделала это намеренно…

— Думаете, она хотела заболеть?

— Возможно. У нее было очень плохое настроение — наверное, именно поэтому она решила туда отправиться. Она могла забыть лекарство или же сыграла в русскую рулетку со своим здоровьем. Знаю только, что должна была поехать к ней, когда она позвонила. — Я посмотрела в сторону.

Майлз коснулся моей руки.

— Вы понятия не имели, как тяжело она больна.

— Да, — слабым голосом ответила я. — Мне просто не пришло в голову, что она могла… Родители Эммы поняли бы, но они находились в Испании и с ними невозможно было связаться — Эмма дважды пыталась позвонить матери.

— И с этим горем они должны теперь жить.

— Да. Плюс к этому обстоятельства ее смерти… Эмма была одна… Им очень тяжело — и мне тоже. Я должна рассказать им… — Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Я должна рассказать им…

Майлз сжал мою руку.

— Какое тяжелое испытание.

Горло болело от сдерживаемых рыданий.

— Да. Но ее родители до сих пор не знают, что Эмма была ужасно расстроена из-за меня. Иначе не поехала бы в Южную Африку и не заболела. — Я подумала о дневнике Эммы, и у меня сжалось сердце. — Надеюсь, они никогда не узнают… Майлз, можно мне еще бокал вина?

— Конечно. — Он махнул Пьеру. — Но в этом случае вам лучше остаться в доме, хорошо?

— Да, но я не сделаю этого.

Майлз помолчал.

— И все-таки я не понимаю, почему вы решили разорвать помолвку.

Я крутила в руке бокал.

— Гай убедил меня не ехать к Эмме, и я не смогла противостоять ему. Он считал, будто она просто ищет внимания. — При этом воспоминании я почувствовала приступ гнева. — Сказал, что у нее, наверное, всего лишь сильная простуда.

— Но… вы действительно вините его в смерти Эммы?

Я подождала, пока Пьер наполнит мой бокал.

— Прежде всего и больше всего я виню себя, поскольку могла предотвратить трагедию. Виню Эмму за то, что она не принимала таблетки. И да, я виню Гая, ведь, если бы не он… я бы сразу поехала к ней… если бы не он, я бы поняла, как тяжело она больна, вызвала «скорую помощь», и, возможно, она выжила бы. Но Гай убедил меня подождать, и я поехала к ней только утром, а к тому времени… — Я закрыла глаза.

— Вы говорили это Гаю?

Я глотнула вина.

— Сначала я была в шоке и пыталась осознать случившееся. Но в то утро, когда хоронили Эмму… — Я вспомнила гроб, а на нем ее любимую зеленую шляпу в море цветов. — …я сняла свое обручальное кольцо. По дороге домой Гай спросил, где оно, и я ответила, что не в состоянии носить его в присутствии родителей Эммы. Последовала ужасная сцена. По словам Гая, я не должна была винить себя. Эмма, мол, умерла исключительно по своей вине, и ее пренебрежение к собственному здоровью не только стоило ей жизни, но и сделало несчастными ее родителей и друзей. Я призналась Гаю, что чувствую себя виноватой и так будет всегда. Ведь пока мы с ним сидели в «Блюберд», ели и пили, Эмма умирала. А потом я сказала слова, которые не решалась произнести целых две недели: если бы он не вмешался тогда, Эмма могла бы остаться в живых. Гай посмотрел на меня так, словно я его ударила. Мое обвинение разгневало его. Я вернула ему кольцо — в тот день я видела его в последний раз. Вот почему я сегодня не выхожу замуж, — тихо закончила я.