Уильям Локк - Счастливец

Горячая и страстная любовь — была его мечта с детства. Странные обстоятельства «поравняли» его с Софией Зобраска. Она была принцесса. Она была очаровательна. Она любила его общество и казалась заинтересованной его карьерой искателя приключений. Она была романтична. Он тоже. Она была его Эгерией [42] Нимфа, от которой, по преданию, римский царь Нума Помпилий получил религиозные и гражданские законы. . Он поклонялся ей на средневековый итальянский лад, и она принимала его поклонение. Все это было очень искусственно. Все это было в стиле мадемуазель де Скюдери.

Но сегодня впервые настоящая женщина, сбросившая карнавальное домино, сбросившая звездное одеяние, заговорила с простой женственностью, и ее пленительные глаза сказали то, чего не говорили никакому другому мужчине, живому или мертвому. И все искусственное, все мишурное слетело с Поля в минуту этого откровения. Он любил ее, как мужчина любит женщину.

Он громко засмеялся, и его звонкие шаги по замерзшему тротуару вторили смеху. Она знала и не сердилась! Было ясно, что ей нравится его любовь. Он мог любить ее так до конца своих дней. Чего еще мог он желать? Для человека в двадцать девять лет «довлеет дневи красота его».

Вдохновенный юноша сидел в этот вечер за обеденным столом Уинвудов. Некрасивая старая наследница, мисс Дарнинг, которой мисс Уинвуд ласково дразнила его несколько месяцев тому назад, сидела рядом с ним. Он пел ей песни об Аравии и рассказывал сказки далекого Кашмира, где никогда не бывал. Что в точности произошло в гостиной после ухода дам, перед возвращением мужчин, — неизвестно. Но раньше чем дамы легли спать, мисс Уинвуд отозвала Поля в сторону.

— Дорогой Поль, — сказала она, — вы ведь не собираетесь жениться на старой женщине из-за денег, не так ли?

— Ну, конечно, нет! Драгоценнейшая леди, что это вам пришло в голову?

Его возглас был так искренен, что она рассмеялась.

— Ничего!

— Но ведь вы что-то имели в виду!

— Заметили ли вы, что явно флиртовали с Лизи Дарнинг?

— Я?!

— Вы.

Он улыбнулся своей ясной улыбкой прямо в глаза своей драгоценнейшей леди, еще более дорогой ему благодаря ее преждевременным сединам.

— Сегодня я готов флиртовать с Ксантиппой [43] Жена Сократа, известная своей сварливостью. , с самой королевой Викторией! — воскликнул он.

— Почему?

Он рассмеялся и, хотя никто из остального общества не подслушивал их, увел ее в амбразуру окна.

— Сегодня, быть может, величайший день моей жизни. Я не имел случая сказать вам. Сегодня утром Френк Айрес предложил мне кресло в парламенте.

— Я очень рада, — отозвалась Урсула Уинвуд, но глаза ее взглянули сурово. — Итак, Лизи Дарнинг…

Он взял ее за оба локтя — только Счастливый Отрок с его смеющимся очарованием мог осмелиться схватить Урсулу Уинвуд за локти и прервать ее.

— Драгоценнейшая леди, — сказал он, — сегодня для меня существуют только две женщины в мире. Одна из них — вы. Другая… словом, это не мисс Дарнинг.

Она пытливо взглянула на него:

— Сегодня?

— Да!

— Поль! — она вырвалась из его рук. В ее голосе звучал упрек.

— Драгоценнейшая леди, я скорее умру, чем женюсь на богатой женщине, уродливой или прекрасной, если не смогу дать ей что-нибудь большее взамен, — что-нибудь, из-за чего стоит жить.

— Вы сказали мне или слишком много, или слишком мало. Имею ли я право узнать, каково положение вещей?

— Вы имеете право знать сокровеннейшие секреты моего сердца! — И он рассказал ей все о своей любви к принцессе.

— Но, бедный мой мальчик, — сказала Урсула нежно, — чем все это кончится?

— Это никогда не кончится! — воскликнул Поль.

Урсула Уинвуд улыбнулась ему и тихо вздохнула; перед ее внутренним взором предстал храбрый юноша, убитый в Судане…

Это никогда не должно было кончиться. Разве могло великое чудо оказаться только мимолетным трепетом? Нелепо! Заря сменяла ночь, день шел за днем, но чудо не меркло. Оно никогда не должно было померкнуть. Письмо следовало за письмом, и каждое драгоценнее предыдущего.

Принцесса начала с «Мой дорогой Поль»; потом «Мой дорогой», иногда просто — «Поль». Она придала тону прямой и честной дружбы очень нежный стиль, очень растяжимый, в котором ласковые слова таяли в смехе; она взяла дружбу, разбила ее на кусочки и из них построила идеальное здание. Она сидела на веранде своей виллы, смотрела на залитое лунным светом Средиземное море, и ей хотелось крикнуть: «Мне хочется плакать», потому что она была одна, после обеда с кучкой глупых и уродливых людей. Она провела день на яхте высокой русской особы: «Il m’a fait une cour effrènnèe» [44] Он безумно ухаживал за мной (фр.). .