Паскаль Брюкнер - Парадокс любви

Наконец, «я тебя люблю» бывает чисто жертвенным, как слова родителей, обращенные к ребенку: это повседневный акт веры, дар, ничего не требующий взамен. «Ты чудо, ты не можешь мне надоесть, твое существование — лучший из всех подарков, которые я когда-нибудь получал». Сказать так — совсем не то, что закабалить слушающего клятвой, это значит освободить его от какого бы то ни было долга по отношению к нам. Парадокс приношения, которое никак не обедняет дарителя, обогащая сверх всякого обладания. Мы любим наших детей, чтобы однажды они нас оставили, мы расточаем им заботы и нежность, чтобы подготовить их к независимости. Мы радуемся их радостям, их успехи — наши успехи, их огорчения — наша личная боль. Они нам не принадлежат, они ничего нам не должны и покинут нас, когда придет время. В хрупкости маленького человека любовь узнает свою слабость, свою смертность: она и сама — слабая искорка жизни, которую нужно только зажечь. Так любя, мы поневоле даем согласие потерять другого, даже если это будет для нас несчастьем (нет ничего грустнее семейного гнезда без семьи), мы избавляем его от нашего влияния, не облекаем невозможным мандатом взаимности. «Любимость — проходит. Любовь — длится» (Рильке) [30] Цит. по: Рильке Райнер Мария. Проза, письма. Пер. Е. Суриц, Харьков: Фолио; Москва: ACT. 1999. С. 150. Примеч. пер. .

Знаменитая строчка Арагона: «Счастливой любви не бывает» — прекрасна и вместе с тем лжива: любые отношения рассматриваются с точки зрения конца. Сентенция обрушивается, как беспощадный приговор, который обжалованию не подлежит. Если нам хотят сказать, что все мы однажды умрем и абсолютное счастье людям недоступно, стих этот ломится в открытую дверь. Если счастливой любви не бывает, как объяснить, что многие, едва успев пережить одну мучительную историю, мечтают вновь попасть под власть тирана — столь же пленительного, сколь опасного? Следует согласиться с обратным утверждением: любовь бывает только счастливой — ведь она продолжает жить даже после того, как страсть умирает. Зачем стараться запятнать, затоптать то, что может оказаться недолговечным, как не дорожить тем, что Пеги назвал «пронзительным величием тленного»? Самый прекрасный дар, который приносят друг другу двое помимо тела, удовольствия, таланта, — неповторимая история, соединяющая их навсегда, даже если им придется расстаться.

Сколько радостей в жизни четы: за тобой следит растроганный взгляд другого, его благосклонный слух настроен на твою волну, вместе вы совершаете нечто значительное, дерзаете на то, что одному не под силу. Когда рядом со мной любимое существо, свидетель всех моих поступков, я спасен. Добродетель совместной жизни — снисходительность. Тебя принимают таким, какой ты есть, с твоими слабостями, тебя не казнят. Исполнение приговора отложено. Можно не думать об имидже, тогда как там — в обществе — я должен постоянно доказывать, на что я способен. Нам лень покидать этот кокон блаженства, превращаться в общественное животное, носить маску, представляться шутником, краснобаем. Очаровательна возможность наедине быть глупым, болтать о пустяках, дурачиться без риска навлечь на себя гнев цензуры, придумывать другому имена, оспаривая акты гражданского состояния.

В гармонии супружества чувство наслаждается собой, оно — и режиссер, и спектакль, оно говорливо и красноречиво. Жизнь вдвоем — рутина, но рутина счастливая, в ней обещание надежности. Радость привычных вещей, удовольствие каждый вечер видеть любимого возле себя. Не обременять его своей привязанностью, не докучать ему; основа самой тесной близости — точность дистанции. Мне нужно, чтобы другой был рядом: тогда я могу перестать думать о нем, не терзаться его отсутствием.

Что касается мук любви, они неотделимы от счастья; нам нравится страдать, исчезни вдруг эта боль — эта мука-услада, без нее мы затоскуем. Можно сколько угодно оскорблять, проклинать любовь, упиваться дешевым пафосом, — вопреки всему именно любовь, и только она, дарит нам ощущение высокого полета, в ее волшебном плену переживаем мы самые драгоценные этапы судьбы. Быть может, страсть сулит несчастье, но еще большее несчастье — никогда ее не испытать.