Джоанна Бриско - Будь со мной

Мы наклонились и сели рядышком, прижимаясь друг к другу висками, стали разговаривать. Я была уверена, что могу разобрать значение пульсации ее крови, разобрать смысл того почти не слышного звука, с которым соприкасались наши лбы, когда мы читали мысли друг друга.

Никогда еще в своей жизни я не переживала такой дружбы, как эта. Даже с Софи-Элен до Мазарини было не так, и с Кэлли, моей любовью из начальной школы, и с Энзо, проверенным другом, которому я полностью доверяла, и даже с Сюзанной, лучшей подругой, с которой мы дружили уже лет пятнадцать. У нас был роман, который протекал в плоскости мыслей, книг, магазинов, бесконечных разговоров. Мы звонили друг другу, когда Ричард и Чарли засыпали, и, сидя у телефонов в ночных рубашках, обсуждали Фонтане [49] Теодор Фонтане — немецкий писатель XIX века. , Саррот [50] Натали Саррот — французская писательница XX века. или Флобера, смеялись над всякой ерундой и бесконечно разговаривали о ребенке.

В спальне на Мекленбур-сквер она меня не поцеловала. Этого не случилось и в последующие дни. В то время я была сильно занята на работе — нужно было «подтянуть» некоторых своих студентов, подкомитет по образованию тоже отнимал много времени. Когда я принималась за работу, думала о ней, проводя сквозь дебри знаний очередного настырного выпускника, или тупо разбирала отчеты, я заметила, что к ощущению облегчения добавляется легкий привкус разочарования. Хоть об этом никогда не говорилось вслух, со мной она общалась так, чтобы об этом не узнал Ричард, что тревожило меня поначалу, — она записывала короткие музыкальные отрывки на моей голосовой почте, оставляла для меня записки на работе, слала эсэмэски и электронные письма на рабочий адрес. Каждое утро после приступа рвоты я ложилась на кровать и выдумывала новые способы нашего общения.

— Я приручу голубя, — говорила она. — Он станет почтовым голубем и будет каждый день летать к тебе через Блумсбери с моими посланиями.

Ребенка мы вынашивали вместе. Вдвоем заботились о нашей девочке — моя матка была ей уютным домиком, а разум и воображение Сильвии защищали матку, и даже зимой в парке, когда мы сидели в кафе со стеклянными стенами на Расселл-сквер и внезапно повалил снег, я чувствовала себя окруженной теплом и заботой. Мы следили за развитием малышки, Сильвия говорила что у нее есть специальная книга, где описаны все стадии развития плода. Каждую неделю, в пятницу, она рассказывала мне, какие изменения происходят внутри меня. Она покупала в киосках линейки и перематывала ленточкой сантиметр, соответствующий росту ребенка, а еще бывало, покупала мне книги, или открытку, или цветок соответствующей длины. Она знала, когда формировались внутренние органы, когда появлялись ногти, когда зародыш начинал воспринимать свет. Когда началась двадцатая неделя и нужно было идти на УЗИ, я взяла с собой Сильвию. Ричарду я об этом даже не сказала.

— На этой неделе у нее сформировались веки, — сообщила она. — Представь только!

Отношения с Сильвией я держала в секрете — мои подруги не поняли бы меня. Да я и сама с трудом это понимала. Сейчас студентки-старшекурсницы запросто целуются, когда выпьют лишнего, и никто из этого не делает трагедии, но, когда мы были студентами, мы даже не предполагали, что можно себя так вести. Если бы я стала ее спрашивать, краснея и смущаясь, как подросток, но все же решилась бы как-нибудь намеком или иносказательно затронуть сапфийскую тему, она бы просто, слегка пожав плечами, ответила: а что вообще подлежит четкому определению? Можно ли категоризировать человеческие желания? Она всегда говорила тихо и спокойно, как профессор, рассуждающий вслух о каком-нибудь гипотетическом предположении, и неизменно оставалась на некотором расстоянии. И именно эта ее вечная отстраненность вызывала во мне душевное волнение.

Расскажи, хотелось мне говорить, умолять. Расскажи мне все. Хотя нет, не все.

Мир изменился. Деревья стали пахнуть спермой, тротуары — собачьими экскрементами. Проезжающая мимо тележка с восточной едой вызывала у меня рвотные спазмы. Кофе на вкус стал напоминать пережженное масло. Я давилась во время еды, блевала на тротуар, на деревья, в мусорные ведра, но каждый новый приступ рвоты был подтверждением того, что мои гормоны крепко вцепились в ребенка. Это было искупление. За предыдущих нерожденных детей, за смерть отца, за остальные неприятности, причиной которых вольно или невольно я могла стать. Вот только полное искупление невозможно.