Лесли Пирс - Цыганка

Его разбудил громкий голос Хини, доносившийся из бара. Сэм вскочил с дивана и бросился туда, по пути заметив, что на часах уже одиннадцать, а значит, он проспал два часа.

— Ты плохо выглядишь, — заметил Хини, заходя за стойку и наливая себе виски. — Я ничего нового не узнал, так что отправляйся домой и приведи себя в порядок. Будешь работать как раньше, пока я не решу иначе.

Его резкий тон разозлил Сэма.

— Да тебе плевать на Бет! Тебя задевает только то, что ее у тебя забрали. Какой же ты тогда мужчина?:

— Такой, который дает всяким высокомерным щенкам по морде, — сказал Хини, выпивая виски одним глотком. — А теперь иди домой и надень чистую рубашку.

Джек сдержал слово и в два часа пришел в бар. Он сменил запачканную кровью рабочую одежду на очень потертую темно-синюю матросскую куртку и не менее старую кепку.

— Мне сказали, что у Фингерса есть недвижимость на Малберри-бенд, — прошептал он Сэму через стойку бара. — Я не знаю адреса, а чертов район похож на крольчатник, но я пойду разведаю обстановку.

— Я хочу пойти с тобой, — шепотом ответил ему Сэм. — Но Хини страшно разозлится.

— Оставайся здесь, — ухмыльнулся Джек. — Я пойду один. Кроме того, будет лучше, если ты будешь тут, когда Фингерс сделает свой ход. Нам нужно знать его требования. Нельзя рассчитывать, что Хини скажет нам правду.

— Не думаю, что он хоть что-нибудь заплатит, чтобы вернуть Бет, — со страхом сказал Сэм.

— Вот поэтому нам нужно найти ее, и если Фингерс ее хоть пальцем тронул, я его убью.

Джек зажег сигарету, стоя возле ломбарда на Малберри-бенд, затем оперся о стену и невозмутимо оглядел кишевшую людьми улицу, Бет рассказывала ему, как испугалась, когда они с Сэмом заблудились и случайно вышли сюда, но Джек не решался сказать ей, что на самом деле это место мало чем отличалось от района в Ист-Энде Лондона, где он вырос, или даже от трущоб Ливерпуля.

Главное отличие заключалось в том, что здесь англичане были незначительным меньшинством, а из остальных жителей только половина могла хоть как-то говорить по-английски.

В основном здесь жили итальянцы, немцы, поляки, евреи и ирландцы, с небольшими вкраплениями других европейских национальностей, а также негры, приехавшие сюда из южных штатов. Их объединяла только безысходность ситуации, потому что это место было не просто резервацией для нищих, а самым дном.

Те, кто, гонимые отчаянием, приходили в этот ад, потому что им больше некуда было идти, больше никогда не могли из него выбраться.

Джек знал, что на самом деле за грязную, кишащую крысами и насекомыми комнату здесь приходилось платить дороже, чем за приличный дом или целую квартиру в других районах города. Но этих нищих иммигрантов не взял бы к себе ни один домовладелец.

Во всем нижнем Ист-Сайде люди могли платить за жилье, только если в свою очередь пускали к себе постояльцев, обычно друзей или родственников. Но они также могли получить некоторое подобие крыши над головой, платя всего несколько центов за ночь, В таком случае им приходилось спать прямо на полу среди десятков других.

Влача жалкое существование, без удобств, отопления или хотя бы возможности помыться, люди скоро попадали в порочный круг и опускались все ниже и ниже. Без нормального сна и питания мужчины не могли заниматься тяжелой работой. Женщины не могли шить или изготовлять спичечные коробки, если у них не было освещенной комнаты. Практически все здесь спивались, потому что спиртное заглушало их отчаяние.

Джек насчитал пять винных лавок, три салуна, два магазина подержанной одежды и два ломбарда. По его мнению, это давало очень точное представление о потребностях жителей этого района.

В единственной лавке зеленщика были выставлены фрукты и овощи, о которых даже с этого расстояния можно было сказать, что они знавали лучшие дни. Магазин, в котором продавались вяленые продукты, был ничуть не лучше. Вдоль тротуаров велась оживленная торговля. Две сгорбленные старухи продавали черствый хлеб. Джек видел, как их грязные руки вынимали из еще более грязных сумок одну бесформенную буханку за другой. Какой-то мужчина разделывал козу на куске доски, положенной на одну из уличных урн. Но хуже всего были два итальянца, торгующие прокисшим пивом — опивками, собранными в салунах и разлитыми в старые жестянки.

Эту улицу называли Дугой, потому что дорога здесь изгибалась, словно собачья лапа, и ее даже время от времени подметала городская коммунальная служба. В паре шагов от нее разбегался лабиринт узких темных улочек. Сюда никогда не заглядывали ни метла уборщика, ни солнечный свет. На земле кучами гнили отбросы, их смрад смешивался с вонью человеческих испражнений. В ветхих домах, квартирах, подвалах и даже сараях жили тысячи людей. Постелями им служили кучи тряпок, а стульями — пивные ящики.