Кен Шэйкин - Соблазн

Хватит быть жертвой. Но какова альтернатива? Сделать своей жертвой кого-то другого? Наделенная властью бабушка.

Вернувшись в квартиру Червяка, они закуривают еще одну палочку радости и наблюдают за перекрещивающимися стрелками часов, принадлежавших дедушке его бабушки. Радость или отчаяние? Тик или так. Дань другой эпохи медленно плывет в едком облаке. Барбара чувствует себя поистине выжатой событиями этого дня; мысленно следуя против часовой стрелки, она чувствует себя израненной тем, что узнала о героине, цыплятах и о том, что значит потерять голову. Она говорит Червяку, что ей не нужен ни Бог, ни мужчина. Цитируя Кармен Миранду, «поиск удовлетворения не принесет счастья». Но что еще там есть? Молитвы, обращенные к распятому? к обезглавленному? сыну цыпленка?

— Освободи свою голову от того, что ее беспокоит, — предлагает Червяк.

— А что, наблюдающие цыплята теряют свою голову?

— Нет, ее теряют курящие героин. Боюсь, милашка, наркотики — это единственный ответ.

Слишком много поклонения Святому Духу. С наркотиками. Это то же самое, что и лишенная смысла преданность Богу или мужчине. Слишком много опусканий на колени (особенно если вам приходится ставить сумку на пол). Бабушка предпочитает лежать, готовясь к вечному отдыху. До сих пор она не в состоянии полностью использовать свой мозг. Почему для следования общему безумию необходима темнота? Она скорее предпочла бы искать радуги. Но на пороге старости, дряхлости, с дырками в голове даже радуги становятся невидимыми.

Когда-то она считала прерывание беременности единственным ответом, но только старость — ответ на гребаный вопрос. Убийство нерожденного существа давало немного удовлетворения, пока она не родила и не была вынуждена прибегнуть к пилюлям (свинья был католиком). В браке она могла иметь целый выводок, но все они были бы похожи на своих родителей. Теперь она стала старше и уродливей, как и большинство женатых мужчин. У одного слишком мало волос на голове, у другого слишком много на заднице. Один с тремя сосками, а другой с одним глазом. В баре она часто встречала высокого, темноволосого и красивого парня. Совершенно безобидного типа. Убежденная, что он именно такой, она продолжала заниматься с ним сексом. Должно быть, это была истинная любовь, которая никогда не длилась больше, чем до следующего утра, когда они оба понимали, что были просто пьяны и сексуально возбуждены, и теперь не чувствовали друг к другу ничего, кроме отвращения. И в этот момент единственный способ для нее провести другую одноразовую ночь — это похищение высокого, темноволосого, красивого парня ради очень важных отношений без секса. Священное жертвоприношение. Перерезать ему горло и помолиться.

Бабушка жаждет крови. Должен быть героин или цыпленок, но у внезапно уставшей старой кошелки уже фактически изо рта идет пена. Прожив жизнь как период болезни, она достигла периода злости, как раз перед последним причастием. Испорченная старая девочка. Всегда с горечью. Никогда не бывшая молодой, даже когда была совсем юной. Рожденная, чтобы быть бабушкой.

Она была девочкой, которую никто не любил. Вы помните ее, единственную девочку со вшами? Ее лучший друг был заикой, с которым никто не разговаривал. Когда он начинал заикаться, она требовала, чтобы он замолчал. А сейчас ее лучший друг — мерзкий Червяк. Она отвергала каждого друга, который у нее когда-либо был, пока не нашла кого-то настолько отвратительного, что ничего из того, что она говорит или делает, не может его задеть.

Садистские мысли усиливают кипение ее мозга. В течение последних пятидесяти лет тот же ядовитый голос напоминал ей о том, что со всеми своими привилегиями она остается неспособной сделать что-нибудь правильное, даже трахнуться. Наркотики заставляют ее желать окончательной капитуляции, но цыпленок у нее внутри хочет дать отпор.

Цыплята этого мира надеются оставаться в своих курятниках и ждать кончины, соблюдая нейтралитет относительно обезглавливания, так чтобы на их безголовых похоронах их могли обвинить в том, что когда-то они имели что-то милое. У него была милая улыбка, скажут об обрубке.

Ну что ж, бабушка не любит улыбаться. Ее нельзя назвать милой сейчас, и она никогда не была ею, даже когда была милой маленькой девочкой. Она также не была ни красивой, ни талантливой, ни умной. Просто ординарный человек, отказывающийся признавать свою ординарность. Без унаследованных привилегий она могла бы продавать цыплят, как птичница, стоящая у прилавка и рубящая грудки. Почему ординарные люди принимают свою судьбу? Почему они унижают себя как личность и профессионалов на мясном рынке, где их от рождения клеймят в качестве непригодных для чего-либо, кроме откармливания? Почему они не похищают своих любовников и не сохраняют им жизнь? Потому что они слишком ординарны. Они слишком милы.