Анна Смолякова - Прощальное эхо

К счастью, у Настеньки оказалась неопасная вирусная инфекция. Через три дня она уже снова весело гугукала, смешно разевая беззубый ротик. Зато с Наташкой случилось что-то непонятное. Она погасла мгновенно и безнадежно, как лампочка, в которой от слишком сильного напряжения перегорела вольфрамовая спиралька. Сколько Андрей ни пытался ее расшевелить, вывести на разговор, все было без толку. Она или отвечала вежливо и кратко, или отмалчивалась, или просто ограничивалась равнодушным: «Да, конечно, Андрей, вы правы». Теперь это «вы», раньше казавшееся если не единственно возможным, то, по крайней мере, удобным, раздражало его бесконечно. Но «ты», пусть даже в контексте «ты — самовлюбленный, жалкий тип», больше от нее он не слышал.

Он пытался внушить себе, что ему просто нужна женщина, что такой длительный перерыв — это уже патология. И совсем неудивительно, что в девочке, на которую раньше не обращал внимания, начинают проступать привлекательные черты. Нет, это просто случайность, что ему захотелось именно эту женщину с чуть подтянутыми к вискам глазами и прямыми темными волосами, так не похожую на Оксану. Или же это извращение — пылать болезненной страстью к собственной фиктивной жене? Да и не страсть это вовсе, а так, быстро проходящее увлечение… Итак, спустя две недели после драматической сцены они решили пойти вместе прогулять Настеньку. Точнее, он предложил, а Наташа согласилась. Однако он был давно полностью собран, а она вот уже полчаса не выходила из комнаты. И Андрей сильно подозревал, что она опять там плачет. Наташа вообще часто плакала в последнее время, но тайком. Ее выдавали припухшие покрасневшие веки и болезненная бледность щек. При этом она ни на что не жаловалась, а он считал бестактным ее расспрашивать.

Наташа никак не появлялась, и он уже начинал тревожиться, когда дверь наконец тихонько скрипнула. Она вышла в коридор в унылом сером кардигане с завернутой в одеяло Настей на руках. Андрей вдруг подумал, что ей, в самом деле, есть о чем плакать. Жизнь ее скучна и однообразна. Из дома почти не выходит, одевается затрапезно. Он раза три предлагал ей денег, чтобы она купила себе что-нибудь из одежды и косметики. Наташка отказывалась, он настаивал. Она делала вид, что соглашается, но новых вещей у нее вроде бы не появлялось. Зато к ужину неизвестно откуда брались креветки, мидии и грудинка. Как можно было этого не замечать? Нет, он все видел, но просто не обращал внимания, как пассажир, сидящий в машине и не знающий правил вождения, не обращает внимания на дорожные знаки.

— Ну что, идем? — спросил он, подходя к Наташе и забирая из ее рук Настю. При этом как бы случайно коснулся ладонью ее локтя.

— Идемте. — Она качнула головой, и прямая челочка упала на лоб. Пока Наташа надевала зимние ботинки, он рассматривал маленькое личико девочки, робко выглядывающее из многочисленных чепчиков и шапочек. Настенька пока еще не обещала стать ни блондинкой, ни брюнеткой, ни синеглазкой, ни кареглазкой. Ноздри у нее были смешные и круглые, а щечки гладенькие, как яблочки. Он не удержался и легонько нажал указательным пальцем на «кнопочку» ее носа. Малышка возмущенно мяукнула, а Наташа тут же подняла голову. «Беспокоится! — подумал Андрей с неожиданным удовлетворением. — Или, может быть, проверяет, какие результаты дал ее воспитательный сеанс? Ну и правильно, она имеет на это право. Жена как-никак!»

Потом Наташа с Настенькой на руках вышла на улицу, а он взялся спустить вниз коляску. Естественно, в самый неподходящий момент она застряла между стеной и перилами лестницы. Пытаясь освободиться, Андрей едва не упал вместе с коляской, носящей гордое название «Маркиза». Коляска, правда, угрожающе заскрипела и сверкнула в воздухе спицами всех четырех колес, но осталась цела и невредима. Когда он наконец выволок ее из подъезда, Наташа прохаживалась с девочкой на руках, и к ней успела прицепиться соседка по этажу Серафима Викторовна. Андрей поморщился. Серафиму Викторовну он не любил то ли за чрезмерную слащавость, то ли за бьющую в глаза неискренность, то ли еще за что-то. В общем, не любил — и все! Она, однако, отвечала ему нежной привязанностью и называла «наш красавчик Андрей Станиславович».

— А, здравствуйте, здравствуйте, Андрей Станиславович! — Заметив его, Серафима Викторовна оставила в покое Наташу и изобразила на сморщенном лице весьма отдаленное подобие светской улыбки. Он мысленно возблагодарил Бога за то, что она на этот раз не назвала его «нашим красавчиком». — Как поживаете?