Анна Смолякова - Прощальное эхо

— Ничего, — она высунула тщательно подкрашенное лицо из ворота. — Мой жених как-нибудь переживет…

Когда они с Любкой подошли к зданию загса, на часах было уже без двадцати одиннадцать. Андрей вместе с каким-то незнакомым и невзрачным парнем прохаживался возле автостоянки. Он был без шапки, в расстегнутой куртке, под которой виднелся серый костюм, и казался таким свободным, таким красивым и таким чужим, что у Наташки даже защемило сердце.

— Который твой? — шепотом поинтересовалась Любка, взяв ее под локоть.

— Тот, который с цветами, — отозвалась она не без сарказма. — Могла бы сама догадаться…

— Да? — Любка удивленно приподняла брови.

Розы в руках у Андрея болтались бутонами вниз, как ненужный веник. Наташке вдруг стало обидно за цветы, вовсе не виноватые в том, что бракосочетание такое дурацкое. И еще она подумала, что точно так же, как эти розы, выглядела бы сейчас ее мама, решительно отказывающаяся понимать, почему ей нельзя приехать в загс. Мама бы, наверное, явилась в своем любимом бордовом платье с люрексом, прическа ее густо пахла бы лаком, она улыбалась бы и призывала к всеобщему веселью, точно не зная, но чувствуя: что-то здесь не так.

— Здравствуй, Андрей, — она решительно прошла к нему прямо через заснеженный газон и тронула за локоть. «Здравствуй» далось с трудом. Наташа в последнее время называла его по имени, но все еще на «вы»: «понимаете, Андрей», «повторите, пожалуйста, Андрей», «скажите, Андрей». Теперь при посторонних это выглядело бы неестественно и глупо. — Здравствуй, Андрей, — повторила она, прокашлявшись.

Он обернулся в тот самый момент, когда почувствовал прикосновение ее пальцев, и теперь смотрел на нее так, будто видел в первый раз. Андрей вглядывался в лицо женщины, которая, поставив свою подпись в загсовском журнале, окончательно вырвет его из того счастливого времени, в котором он любил Оксану, надеялся жениться на ней и был полон надежд. Может быть, в последний раз он смотрел на безобидную и в общем-то милую девушку Наташу Солодкину, которой через пятнадцать минут предстояло стать Натальей Потемкиной, стать его нелюбимой женой? Скорее всего да. Ничего другого не мог передать его странный взгляд.

— Здравствуй, Наташенька, — сказал Андрей и холодными, безучастными губами поцеловал кончики ее пальцев.

Потом они вчетвером, с Любкой и свидетелем, назвавшимся Валерой, вошли в загс. Кроме них и уборщицы с ведром и шваброй, в холле никого не было. Женщина, вышедшая из-за дубовых дверей, сообщила, что нужно немного подождать, регистрируется внеплановая пара, и их время поэтому передвинули на десять минут. Наташа уже вся издергалась и даже шнурки на ботинках не смогла развязать с первого раза. Когда ей наконец удалось вылезти из ботинок и переобуться в туфли, Потемкин уже отошел к окну. Теперь он, избавленный от цветов, стоял, заложив руки за спину, и покачивался с носков на пятки и обратно. Она вдруг с внезапной обидой и злостью подумала, что выходит за него замуж прежде всего потому, что это надо ему! Что она получает от этого брака гораздо меньше. И он это прекрасно понимает, не может не понимать! Так неужели трудно было опуститься перед ней на корточки и помочь развязать эти несчастные шнурки? Сделать это если не для нее, то хотя бы для Валеры, для Любки, да, в конце концов, для уборщицы с пластмассовым ведром! Почему она в день собственной свадьбы должна чувствовать себя несчастной и нелюбимой, даже если это на самом деле так?

Наташа опустила ботинки в пакет и расправила кружева на подоле платья. Теперь, похожая на кремовую бабочку с маленькой черной головкой, она выглядела еще более жалко и нелепо. Валера с Любкой, видимо, уже успевшие найти общие интересы, оживленно болтали у зеркала и не обращали на нее ни малейшего внимания. Потемкин продолжал что-то сосредоточенно рассматривать за окном. Чтобы хоть чем-нибудь заняться и перестать нервничать, Наташа принялась изучать фотографии на стенде. И первая же поразила ее какой-то необычайной романтичностью и загадочностью. Невеста в белом воздушном платье смотрелась в зеркало, а на фотографии было только ее отражение, ограниченное массивной позолоченной рамой зеркала. Тонкая рука в длинной, до локтя, перчатке, поправляющая светлый локон, сверкающее ожерелье, полуоткрытые губы… Где-то за ее спиной маячили жених и родственники, а она глядела сама на себя из Зазеркалья, словно ждала чего-то, немного печально. «Вот тебе и фотограф в каком-то затрапезном загсе! — удивленно подумала Наташа. — Никаких тебе стандартных положений. Это же надо так увидеть, так почувствовать! Просто произведение искусства!» Она перевела взгляд на следующий снимок, потом еще на один, а потом… Потом была уже другая невеста, точно так же печально и выжидающе всматривающаяся в зеркало, и еще одна, и еще… Про композицию «родители — жених — невеста» фотограф тоже не забывал. Наташа поправила прядь, свисающую возле уха, с иронией подумав, что ей не хватает только длинных шелковых перчаток, и поднялась со скамейки.