Юлия Снегова - Карнавал страсти

Когда Настя, переодетая и загримированная, впервые посмотрела на себя в зеркало, она ахнула от изумления и восторга. Перед ней стоял ее идеал, воплощение праздника и игры. Только теперь, в этом наряде, Настя почувствовала, что становится самой собой, что только на сцене будет проходить ее настоящая жизнь. Ей даже показалось, что из зеркала в гримерной на нее смотрит ее истинное лицо. Настю ничуть не смутило, что из-за обилия грима это лицо было больше похоже на карнавальную маску.

На очередную репетицию Белов велел явиться в костюмах. Настин сценический имидж произвел настоящий фурор. Мужчины и те восхищенно ахали, щупали ткань ее платья, а Санек даже пытался отобрать у Насти и примерить парик, за что получил по рукам.

На этой репетиции Настя пела бесподобно. У всех, в том числе и у нее самой, сложилось впечатление, что костюм и грим вдохнули в нее новые силы и ее вокальное дарование раскрылось во всей полноте. Теперь уже никто не сомневался, что она станет настоящим украшением ансамбля.

После репетиции Настю поджидал Сережа, новый солист, принятый в ансамбль одновременно с ней. Был он высокий, со светлыми прямыми волосами, совершенно не подходившими к образу цыганского певца. Неизменным атрибутом Сережиного костюма была широкополая черная шляпа, которую он надвигал низко, на самый лоб.

Всю репетицию Настя с беспокойной ревностью следила за новым солистом. Ведь он пришел на место Дмитрия, и не только Настя, но и все артисты ансамбля невольно сравнивали их. У Сережи был тенор, причем сперва казалось, что его голос даже сильнее, чем у Дмитрия. Но потом Настя поняла, что сила — это не самое главное качество голоса. Сережа пел чересчур однообразно и совсем неинтересно. Казалось, что он раз и навсегда выбрал манеру пения, сладкую, типично ресторанную, и не позволял себе никогда отклоняться от нее. Впрочем, в цыганском ансамбле именно так и нужно было петь. Ведь все попытки Дмитрия как-то расширить свой голосовой диапазон, выйти за узкие рамки жанра не находили отклика ни у кого из его коллег. Сам Белов не раз советовал Дмитрию не валять дурака, не выпендриваться, а петь так, как это делали до него тысячи мнимых цыган в рубахах из искусственного шелка.

А еще у Сережи были беспокойные глаза. Настя сразу же так назвала их про себя, но совсем не за то, что они беспокойно бегали. Его взгляд как раз был совершенно неподвижным. Это-то Настю и беспокоило на протяжении всей репетиции.

— Настя, — окликнул он ее, когда она выходила из репетиционного зала, — давай дружить.

Это по-детски бесцеремонное заявление ужасно рассмешило Настю. Она подошла к Сереже. Настя едва доставала макушкой ему до плеча.

— Ты веришь в дружбу мальчика и девочки? — все в том же духе продолжал Сережа, не сводя с Насти взгляда очень прозрачных светло-серых глаз.

— Хотелось бы, — ответила Настя.

— Можно попробовать. Вдруг получится. Мы с тобой здесь новенькие, нас так легко обидеть, — казалось, что Сережа говорит совершенно серьезно. Даже глаза его оставались все такими же неподвижными и непроницаемыми, — поэтому мы должны держаться вместе, спина к спине. Как герои Джека Лондона. Ты любишь приключенческие романы?

— Люблю, — ответила Настя, — и вестерны.

— Я тоже. Как хорошо, что два старых ковбоя наконец нашли друг друга в этой выжженной прерии. Я думаю, нам надо отпраздновать нашу встречу.

— Прямо сейчас? — неуверенно спросила Настя. Она бы с радостью приняла предложение Сережи, но ведь дома ее ждал больной и беспомощный Митя. Она обещала ему прийти сразу после репетиции и рассказать, как все прошло.

— Ну мы не будем наливаться текилой, — уговаривал ее Сережа, — для первого раза сойдет и кофе.

— Пойдем, только ненадолго, — наконец согласилась Настя.

Кафе, куда Сережа привел Настю, называлось «Сундук». В оправдание этого названия небольшое уютное помещение было набито всевозможными вещами, которые обычно хранятся в старых сундуках. На специальных полках были расставлены: старинная швейная машинка, ее ровесница печатная машинка и какой-то совершенно допотопный и неведомый Насте прибор, который, как объяснил Сережа, оказался арифмометром.

Забавной особенностью этого заведения было и то, что все надписи на ценниках были сделаны с какими-то невообразимыми ошибками, вероятно, изображающими акцент южанина. Так, перед вазочкой с персиковым компотом стояла бумажка, сообщающая, что это «пэрсик, очень нэжный», все остальное было в таком же духе. Бармен вполне соответствовал духу своего рабочего места. Когда Настя заказала капуччино, он налил в чашку самый обычный кофе, достал аэрозоль со сливками, пшикнул из него в чашку и с достоинством заявил: