Лада Лузина - Я - ведьма!

— Memento mori… Carpe diem! [13] Помни о смерти… Срывай день! ( лат. ). — подытожила ведьма. — Выходит, ты веришь в пророчество покойного?

— Конечно нет! — искренне возмутилась певица столь порочащему ее предположению. — Я же ясно сказала, что не верю ни в магию, ни в чертовщину! Но мне страшно… Мне жутко страшно! Мамочки… — чуть не плача простонала она.

— Понятно, — улыбнулась Иванна. — Давай-ка я все же попытаюсь ответить на твой вопрос. Хоть вряд ли ты его переваришь…

Ведьма дернула острым подбородком в сторону каминной полки:

— Видишь эти снимки? Узнаешь?

— Откуда я могу знать твоих родственников? — оскорбилась Наташа, — прежде всего тому, что Карамазова второй раз за их короткое знакомство пытается грубо перевести важный разговор на обсуждение своего аристократического происхождения! — Булгакова, понятно, знаю — он, между прочим, мой любимый писатель, — булькнула она.

— Родственников? — хохотнула ведьма. — Хороша!

Достав с полки фото в овальной раме, Иванна ткнула им в лицо звезде, и та вдруг с изумлением поняла, что мужчина в пижонских полусапожках, которого она приняла за прадедку Карамазовой, не кто иной, как поэт Сергей Есенин рядом с незнакомой толстухой в ковбойских сапогах.

Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он… Но вам стоит послушать Сережу. Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить…

Надо же! Анечка заработала…

— А кто такая Анечка? — спросила певица, тщетно пытаясь ухватить смутно улавливаемую ею, но отказывающуюся вырисовываться связь.

— Ахматова, — радостно просветила ее Иванна, снимая с каминной полки вторую раму — белогвардейца и даму в круглой шляпе. — Жуткая задавака, полгода не замечала меня в упор.

— В смысле? — нервно уточнила Могилева, разглядывая великую поэтессу.

Любопытно, ни на ее татарском лице, ни на блондинистой физиономии Есенина никакой муки мученической больше не наблюдалось. Зато белогвардеец рядом с Ахматовой выглядел очень странно: не лицо — посмертная маска боли. Боли, доминирующей над характером и индивидуальностью, способной сделать близнецами даже самых непохожих людей…

Не потому ли это закостеневшее, давно не существующее лицо на старом коричневом снимке так явственно напомнило ей другое, недавнее, но также безвозвратно канувшее в Лету — лицо мужчины в черном больничном коридоре?

— Кто это? — опасливо поинтересовалась она.

— Николай Степаныч Гумилев, — представила ведьма, и по ее тону можно было подумать, что она знакомит гостей на светском суаре. — Первый муж Ахматовой. Расстрелян.

— Но на фото он еще живой? — с сомнением спросила звезда.

— Сейчас я тебе все объясню. Портреты — сигнализаторы! — Карамазова горизонтально провела взглядом вдоль каминной полки. — Ахматова, Гумилев, Есенин с Айседорой Дункан, Александр Блок с Любой Менделеевой, Булгаков, Зина Гиппиус, Кузмин. Я сама их придумала!

— Кого? Гиппиус и Кузмина? — Наташе стало ужасно стыдно, что она не признала ни Есенина, ни Блока, не говоря уже о том, что трети названных фамилий не слышала и в помине. — Но если бы Ахматова была в профиль, я бы обязательно ее узнала — по носу! — убежденно заявила она.

— Я придумала сделать их своими помощниками, — горделиво провозгласила ведьма. — Конечно, с тем же успехом можно было подобрать колоду королей или революционеров, но литература — это моя слабость.

— Я тоже читать люблю, — кивнула певица. — И что с того?

— Вожди, поэты, артисты вобрали в свои жизни все человеческие страсти и трагедии. Они стали, по сути, воплощением этих трагедий и страстей. И когда ты пришла ко мне в прошлый раз, я увидела: Есенин и Ахматова помрачнели и с тревогой косятся на своих супругов — Дункан и Гумилева. Дункан, если ты знаешь, погибла из-за глупейшего несчастного случая — была задушена собственным шарфом, конец которого попал в колеса ее машины…

— Это все знают! — насупилась Наташа. — Об этом даже Малинин пел! «Ах, Айседора, скажите шоферу, чтоб ехал назад…» — Она с любопытством изучила немолодую полную даму в ковбойских сапогах и платье с бахромой. Естественно, Могилева сто раз слышала про Айседору, но, признаться, никогда не видела ее раньше и, честно говоря, представляла легендарную танцовщицу совсем по-другому — тонкой, хрупкой, моложавой.

— А Гумилев уже во времена советской власти был внезапно схвачен и расстрелян. И если мои портреты вспомнили и сигнализируют мне об этом, значит, в ближайшее время должны произойти два аналогичных несчастья, и оба они как-то связаны с тобой. Мужчину, который вот-вот получит пулю в голову, я, увы, не знала… А тебя честно предупредила об опасности. Слава богу, несчастный случай с люстрой не был смертельным… И поскольку за время твоего визита ни Сережа, ни Айседора даже глазом не моргнули, можешь расслабиться — смерть тебе больше не угрожает.