Пол Райзин - Водка + мартини

Мне ничего не остается, как поваляться на кровати, пощелкать пультом и поискать что-нибудь среди сорока или пятидесяти каналов, где Леттерман шутит непонятно о чем с Элтоном, а Лено валяет дурака со Стингом — а может, и наоборот, — я даже смотрю какую-то порнуху, тридцать секунд бесплатно, и на счете никак не сказывается. У нее тоже включен телевизор — я убеждаюсь в этом, прижимая ухо к разделяющей нас перегородке. (Хорошо ли так поступать?) Потом слышу низкий звук ее голоса. О, этот ритм телефонного разговора, его ни с чем не спутаешь. С кем это она болтает, когда в Нью-Йорке почти полночь, а в Лондоне около пяти утра? Я потихоньку открываю дверь, делаю шаг по коридору к ее двери и прикладываю ухо. И вот что слышу:

— Да нет же, честно, я пыталась дозвониться, но тебя не было дома… (Пауза, она слушает, что ей там говорят.) …потому что мы были внизу, в баре… мы немного выпили и перекусили, потом пошли прогуляться по Манхэт… ну, просто город посмотреть… О господи, да не будь же ты таким ослом… (Долгая пауза. К счастью, коридор пуст.) …Да нет же, у меня просто не было времени. Послушай, давай поговорим об этом, когда я вернусь!

Крадучись я возвращаюсь к себе в комнату и очень осторожно закрываю за собой дверь. Не было времени — на что?

Через пару часов, когда я, полностью одетый, просыпаюсь на кровати, телевизор все еще барабанит, на телефонном аппарате мигает красная лампочка — пришло какое-то сообщение. Черт бы побрал эти биологические часы с часовыми поясами. Когда хоть оно пришло?

— Привет, дорогой, это всего лишь я. Беспокоюсь, как ты там. Надеюсь, полет перенес нормально и Нью-Йорк тебе понравился. Хьюго говорит, что самый вкусный копченый лосось и рогалики продается у Барни Гринграсса в северной части Уэст-Сайда. Он говорит, что там это практически целая индустрия. Это на Амстердам-авеню между Восемьдесят шестой и Восемьдесят седьмой улицами. А Джулия просто без ума от Музея искусств Метрополитен. Она говорит, ты обязательно должен посмотреть европейскую коллекцию девятнадцатого века. Это абсолютно необходимо. В общем, позвони, когда будет свободная минутка. У нас разница во времени пять часов, не так ли, так что мне кажется, когда у вас вечер, у нас глубокая ночь. Ты можешь позвонить мне на работу, когда встанешь, если, конечно, будет время. Ах да, звонила Оливия. Она хотела спросить у тебя кое-что, это касается ее отца, и я сказала, что ты вернешься через несколько дней. Ну ладно, милый, не буду больше надоедать тебе болтовней. Желаю приятно провести время. Было бы здорово, если б ты заскочил в «Барнес энд Ноубл» или в какой-нибудь другой большой книжный и посмотрел там одну книжку, помнишь, я тебе говорила, о том, что наше сознание — совершенная иллюзия. Называется примерно так: «Свет горит, а дома никого». Но это если ты не слишком занят. Крепко целую, дорогой. До встречи. Пока.

Думаю, кто-то не туда попал.

Шучу, конечно, это Хилари. Самое странное, что, когда я звоню ей домой в семь тридцать по лондонскому времени, никто не берет трубку. Может, она занимается йогой по утрам?

Ярко светит солнце, мы гуляем по Центральному парку. В Нью-Йорке это самое прекрасное время года — город уже отпустила влажная духота лета, но до жестоких холодов, когда с неба, словно камни, падают замерзшие птицы, еще далеко. Я мог бы сообщить и дату, но ведь это роман, а не путеводитель, верно?

— Майкл, как здесь… — она старается подыскать точное слово, — хорошо.

«Хорошо» — это слово, по-моему, вполне подходит, хотя, если б она просто взяла меня за руку, думаю, ощущение счастья тогда было бы совершенно полным. Мимо нас проходит старуха, этакая развалина, трагически распадающаяся плоть, увенчанная огромными полусферическими стеклами солнечных очков. Если б она двигалась чуть помедленней, ее бы мог, наверное, обогнать любой муравей.

— Ну и что тебе больше всего понравилось? — спрашивает Ясмин. Она говорит про коллекцию европейского искусства девятнадцатого века в Музее Метрополитен, по которому мы пробежались, — это я предложил ей сходить туда (ну да, я же помню, что это сделать «абсолютно необходимо»).

— Если бы мне предложили: выбирай, это твое — какую бы я выбрал? Скорей всего, Писсарро.

Я и в самом деле нахожу эту картину странно трогательной. Вид на парижский парк. Из серии, которую он писал, глядя из окна своей квартиры в разное время года. Здесь изображена поздняя осень, смеркается, люди медленно бредут по дорожкам к выходу, печальные пятна в пейзажном пространстве картины; наверное, расходятся по домам. Сверху нависает огромное мрачное небо, и большая грязная клякса облака на нем выглядит особенно уныло; облако плывет над далекими шпилями и словно говорит о надвигающейся ночи, о том, что летние радости подходят к концу.