Ирина Быстрова - На перекрестке

— Что у тебя с ним?

Ну вот, началось.

— Ничего, — как можно более ровным голосом ответила я. — Случайный знакомый. Пару раз встречались.

— Где?

— В Дании.

— Ага! — воскликнул Павел, как будто нашел клад под кустами.

— Что «ага»? — ощетинилась я.

— Значит, в Дании что-то все-таки было. — Он сделал шаг по направлению ко мне.

Я невольно отступила.

— Было. Семинар.

— Но парень-то этот не с семинара.

— Нет.

— Тогда откуда?

Разговор наш что-то неуловимо напоминал мне. Ах да, конечно! Допрос с пристрастием, который я практиковала, когда Иринка была еще в младших классах и проходила стадию под названием «хроническая вруша». Надо, не надо было, сделала она что-то или нет, но дочь врала безбожно. Чтобы вытащить из нее правду, приходилось демонстрировать чудеса изобретательности и настойчивости. Потом это прошло. Само собой. Ребенок вырос. Теперь истину силовыми методами из нее выколачивать не нужно — теперь с ней можно договориться. Но воспоминания о том периоде нашей жизни остались. И вот всплыли в моей памяти опять. Хотя, казалось бы, что общего?

— Так… — неопределенно протянула я.

— А что он тут делает? — напирал Павел.

— Ты же слышал, — буркнула я. — У него дела.

— В Москве. Тут-то он зачем?

— Откуда я знаю? Может, билеты были только через Питер.

— Издеваешься? — Павел подошел ко мне почти вплотную.

На «издеваешься» у меня уже сил не осталось. Сначала беседы с милицией, потом вот это…

— Ты заводишься из-за пустяка, — вздохнув, заявила я. — Он просто знакомый.

— Если это действительно так, тогда почему ты ни слова не сказала, что познакомилась с фотографом с мировым именем? Это же «прикольно», как ты говоришь, — с горечью упрекнул меня Павел.

Я сама уже не раз задавалась этим вопросом. Почему я не рассказала о знакомстве с Дэвидом? Обычно я во всем отчитывалась Павлу. И из тактических соображений — чтобы он знал, как я ценю наши с ним отношения. И просто потому, что я болтушка. А тут… Почему я промолчала? Боялась, что он начнет ревновать? А когда рассказывала о других своих приключениях, не боялась же. Так что произошло? Что такого в этом Дэвиде Кертисе, что я изменила своему обычному стилю поведения?

Павел ушел, надев на лицо обиженную мину. А я чувствовала себя ужасно. В кои-то веки он был прав. Если желаешь строить жизнь с кем-то, будь любезен вести себя соответствующе. И не только вести, но и думать. Вне зависимости от того, на что тебя толкают всякие там Дэвиды Кертисы. Фотографы из Лондона. Любопытно, как там дела у Дарьи?

Я не выспалась. Заснула под утро. Где-то в полпятого. Во всяком случае, в четыре я еще не спала. Сначала думала о Дэвиде. Причем в любопытном контексте. Казалось бы, должна ругать его последними словами, но я почему-то зацепилась за мысль о свободе передвижений и подвисла на ней на долгие минуты. Ездит куда хочет. Когда хочет. К кому хочет. Счастливчик. Впрочем, каждый устраивает себе ту жизнь, какая ему нравится. Мне вот нравится жить в Питере — я и живу. Хотя… и поездила бы с удовольствием… Вот только как это можно организовать при моей работе? Никак. Сменить профессию? Я мысленно усмехнулась. Шутите? В моем возрасте? Нереально. Да и неразумно. У меня же семья. И, кроме того, пора уже остепеняться. А остепенение и смена профессии — вещи несочетаемые. Думаю, Павел со мной согласился бы. И мысли естественным образом перетекли на Павла.

Ужасно чувствовала себя. Он ушел понурый, как побитая собака… Та-ак, что-то я увлеклась. Павел никогда не будет похож на побитую собаку. Должно произойти нечто весьма и весьма существенное, чтобы он приблизился к этому образу. Что-то вроде дефолта или кардинальной смены политической ориентации в стране. Никак не простое выяснение отношений с дамой сердца на тему того, о чем та умолчала, вернувшись из командировки.

Значит, побитая собака отпадает. Хорошо, скажем так, он ушел… опечаленный. Да, точно! Вот то самое слово. Опечаленный. Не разъяренный, не раздосадованный, не раздраженный — опечаленный. В общем, его можно понять. Когда ты несколько лет выкладываешься для того, чтобы заслужить чье-нибудь расположение, чтобы внедриться в чью-то жизнь, и вдруг вот такое… Ты смотришь на все это и думаешь: какой же я дурак! Никто, никто не согласен мириться с невзаимностью. Месяц, два — еще куда ни шло. Даже пару-тройку лет. Но подспудно ты надеешься, что рано или поздно все барьеры рухнут под воздействием твоих чувств и справедливость восторжествует — на тебя снизойдет благодать в виде взаимной любви.