Эйлин Гудж - Чужие страсти

— Не будешь возражать, если ты пока посидишь тут один?

Он немного опешил, но согласно кивнул, видимо поняв, что речь идет не о какой-то враждебности по отношению к нему, а просто ей нужно ненадолго остаться с дочерью наедине.

Абигейл встала и направилась через холл в отделение интенсивной терапии, бросив по пути взгляд на Вона. Их глаза на мгновение встретились, и Абигейл почувствовала, как между ними пробежал электрический ток, но сейчас это было низковольтное напряжение: казалось, что она занималась с ним любовью в какой-то иной жизни. В то же время она знала, что связь между ними, поддерживающая ее в самые мрачные моменты в прошлом, будет продолжаться в самые тяжелые часы и дни, которые, возможно, еще предстоят.

Когда Абигейл шла по коридору мимо столика дежурной медсестры, мулатки со светлой кожей, и та, подняв глаза, узнала ее, она внезапно поняла, что, не считая Фебы, Вон и Лайла — практически с любой точки зрения, — были ее единственной семьей. Конечно, они прожили порознь больше двадцати лет, но их связывало нечто более глубокое. Связь между ними никогда не прерывалась, хотя сама Абигейл даже не подозревала об этом; обида, которую она так долго носила в себе после той давней ссоры, как ни странно, помогла сохранить ощущение единства с этими людьми. Что касается Вона, то с ним было легче вернуться к старому ритму отношений. Но с Лайлой они не могли просто начать с того места, на котором их пути разошлись. Они также не могли начать и с чистого листа; им приходилось наскоро собирать новую дружбу из того, что осталось после старой. Это было нелегко, но самое сложное, похоже, осталось уже позади. Абигейл была благодарна Лайле за ее присутствие, поскольку нуждалась в поддержке человека, который сам прошел через подобные испытания. Теперь она знала только одно: пути назад больше нет. Ее прошлое, как и ее дом, превратившийся в обугленные руины, были непригодны для дальнейшей жизни.

Войдя в отделение интенсивной терапии, Абигейл внутренне напряглась. Она всегда испытывала легкий шок при виде многочисленных пищащих и мигающих приборов, которые стояли на отдалении от кровати, наполовину спрятанные за занавесками. Повсюду змеились электрические кабели и прозрачные пластиковые трубки, и казалось, что они имеют большее отношение к промышленному производству, чем к лечению больных. Пациенты на этом фоне выглядели даже не совсем уместно.

Взгляд ее упал на Фебу. Дочь по-прежнему не пришла в себя, и она подумала, что в каком-то смысле это даже хорошо. Замотанная в бинты, со всеми этими тянувшимися от нее трубочками и кислородной маской, закрывавшей нижнюю часть лица, Феба, скорее всего, страдала бы от страшной боли, если бы была в сознании. Разумеется, именно поэтому она и находилась здесь. Ее красивая дочь так страдала, что решила убить себя.

При этой мысли Абигейл захлестнула волна печали, за которой последовал новый приступ раскаяния. Если бы удалось все вернуть назад, она действовала бы совершенно иначе. Она бы меньше времени проводила на работе и уделяла бы больше внимания по-настоящему важным вещам. Она бы ничего не воспринимала как само собой разумеющееся. Она бы помнила, что отношения с людьми — и особенно с детьми — нельзя зарезервировать на потом.

Она приложила руку к сердцу Фебы. Тонкая грудная клетка дочери казалась хрупкой, почти ломкой, и Абигейл чувствовала каждую косточку. «Не сдавайся, моя хорошая. Я знаю, ты думаешь, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Но все будет намного лучше, обещаю тебе, даже если при этом не будет проще. И дело все-таки того стоит. Какую бы боль ты ни испытывала в данный момент, жизнь всегда стоит того. И ты это обязательно когда-то поймешь, если только предоставишь себе шанс…»

Как будто почувствовав ее присутствие, Феба вдруг вздрогнула, ожившие веки на миг поднялись, хотя она по-прежнему находилась без сознания. Абигейл склонилась над ней и нежно поцеловала ее в щеку, шепнув, словно Феба была маленькой девочкой:

— Спи, мое драгоценное дитя. Твоя мама будет рядом, когда ты проснешься.

Тихий стон раздался со стороны соседней кровати — кровати, на которой лежала Консепсьон Дельгадо. Абигейл заглянула за разделяющую их занавеску и увидела, что женщина, спасшая жизнь ее дочери, кривясь от боли, пытается подняться.

Абигейл приблизилась к кровати и спросила:

— Вам больно? Может быть, позвать медсестру?

Накануне дежурный врач сообщил ей, что сеньора Дельгадо, у которой в основном поражены лицо и руки, страдает от отравления дымом, а также от ожогов второй степени. Но прогноз для нее был обнадеживающим. Врач рассчитывал, что она полностью выздоровеет. Хотя сейчас по ней этого сказать было нельзя. Вся в бинтах, с намазанными бальзамом открытыми участками лица — кожа на нем была красной, словно обваренной, — она выглядела весьма плачевно.