Герман Воук - Марджори

Марджори не упомянула о цели работать в «Южном ветре», разумеется, и она часто пропадала в драматической труппе на 92-й улице.

«Бродяги» были трудолюбивой труппой, они ставили новую пьесу каждые три-четыре недели, и Марджори вскоре стала их младшей ведущей актрисой. Она обожала репетиции, театральную болтовню, поздние бутерброды и кофе; и хотя ни один мужчина в театре не интересовал ее, их внимание и вследствие этого прохладное отношение и сарказм девушек заставляли Мардж держаться на высоте. Мужчины были по большей части выпускниками колледжей, которые старались утвердиться в бизнесе, преподавании или адвокатской практике. Двое из них, красивее остальных и с длинными напомаженными волосами, называли себя профессиональными актерами и брались за роли в каждой новой пьесе, нарочито давая понять, что в любой момент их могут отозвать в Голливуд или на Бродвей. Однако такой непредвиденной случайности никогда не возникало за все то время, что Марджори была связана с «Бродягами».

Особенно она ценила свободу, предоставленную ей спектаклями. «Я на репетицию», — это был неоспоримый пароль, который давал ей возможность уходить из дома по вечерам. Дочь резко выросла в глазах миссис Моргенштерн, когда та увидела домашнюю работу Марджори по стенографии: непонятные каракули на листе бумаги. Возможно, исчезновение Маши из жизни Марджори тоже внесло какой-то прогресс, хотя эта тема никогда не обсуждалась. Во всяком случае, мать практически прекратила допрашивать ее каждый день. Впервые в жизни девушка попробовала вкус независимости, и он ей понравился.

Однажды ноябрьским вечером ей позвонила Маша и после обмена прохладными приветствиями сказала:

— Я знаю, что ты меня не выносишь, да мне и все равно, но мне бы хотелось завтра встретиться с тобой в любом месте. Это очень важно для меня.

Марджори не могла быстро придумать тактичного отказа и поэтому договорилась о встрече.

Она с лета не видела Машу, дружба двух девушек сошла на нет после того, как раскрылась связь Маши с Карлосом Рингелем. Первое изумление Марджори вскоре забылось, и она вежливо обращалась с толстушкой, пока они доживали последние недели в «Лиственнице». Но в Нью-Йорке, когда Маша окончила колледж Хантера, их пути не пересекались, и они не искали встреч друг с другом. Марджори знала, что это произошло главным образом по ее вине. Она много часов проводила, думая о Маше, часто сожалея о том, как закончилась их дружба, которая оставила болезненную пустоту в ее жизни. Иногда она пыталась вызвать презрение к своему поведению, как к старомодному и ханжескому. Такой вещи, как супружеская измена, больше не существовало, говорила она себе. Люди заводили романы, если хотели того, соблюдая некоторые приличия и предосторожности, вот и все. Но ее отношение к этому основывалось не на разуме. Оно было таким же инстинктивным, как неприязнь кошек к собакам, и она не могла этого изменить.

Маша вошла в аптеку около Хантера, лицо у нее было отекшим и бледным, с отчетливыми тенями под глазами. Мех ее старой беличьей шубы местами вылез, и швы синих лайковых перчаток разошлись. Пристраиваясь рядом с Марджори, она жизнерадостно сказала:

— Господи, сколько воспоминаний! Я вот-вот начну спрягать латинские глаголы. Давай выпьем кофе.

Первым делом она постаралась всучить Марджори двенадцать долларов десять центов: точно такую сумму она задолжала ей с лета. Марджори попыталась отказаться, но в конце концов взяла монеты и смятые бумажки. Потом Маша спросила о перемене места жительства и выразила сочувствие по поводу превратностей судьбы.

— По сравнению с моими родителями, — сказала она, — твои все еще богачи. В этом году нам в самом деле пришлось туго. Папе это так надоело, что он почти не ходит на Уолл-стрит, а мама даже не может получить уроки. Мне нужно найти работу, Марджи. — Она сделала паузу и отхлебнула кофе. — И работу не только для себя. Мне нужно достаточно денег, чтобы заботиться о своих родителях. Они из сил выбивались, чтобы я закончила колледж, Бог знает. Они замечательные, и я люблю их, но никто из них за всю свою жизнь так и не научился держать доллар в руках достаточно долго, чтобы рассмотреть, чей портрет на нем нарисован, и, боюсь, они так уже и не научатся. Теперь все зависит от меня. Мне нужно только одно — деньги, деньги для родителей и для меня, и я собираюсь их получить.

Берясь за свой кошелек, Марджори сказала:

— Зачем же ты тогда отдала мне эти деньги? Я же сказала тебе, что они мне не нужны.