Герман Воук - Марджори

— Вы первый раз в «Южном ветре»? — спросил он.

— Мм-м, — сказала Марджори, глядя на сцену.

Она втянула сигаретный дым и поморщилась. На вкус он был, как лекарство от кашля.

— С ментолом. Надеюсь, вы не возражаете, — сказал Уолли.

— Совсем нет.

При нем она чувствовала себя настолько спокойной и взрослой, насколько при Эрмане — маленькой и испуганной. Она посмотрела прямо в его лицо, улыбаясь. Его кадык дернулся. Он пробормотал:

— Ну, я буду нужен на сцене, — и убежал.

Музыканты в белых пиджаках и черных галстуках начали наполнять зал, рассаживаясь по отведенным для оркестра местам со своими инструментами. Эрман встал из-за пианино и подошел к Рингелю, который сидел, скрестив ноги, на полу рядом с Машей.

— Карл, через несколько минут здесь будет стадо. Мы в хорошей форме. Пойдем выпьем пива.

— С удовольствием. — Карлос поднялся, беря Машу за руку.

Эрман улыбнулся Марджори. Это была чудесно теплая, дружеская улыбка; она как будто говорила, что Ноэль Эрман и тот человек, кому он улыбался, были равны и в хорошем смысле отличались от остальных людей и разделяли какое-то тайное знание, которое было одновременно и иронически веселым, и немного меланхоличным.

— Ты не присоединишься к нам, Марджори?

Бар «Сирокко» ее очаровал, как и все в «Южном ветре». Это был узкий зал, располагавшийся вдоль общего зала со стороны озера, украшенный рыбачьими сетями, кокосами, раковинами и бумажными пальмами и освещенный тусклым желтым светом фонарей в черепаховых панцирях. Сквозь широкие окна были видны радужный фонтан и озеро. Всходила поздняя оранжевая луна, и на черной воде озера длинными волнистыми красно-зелеными полосками отражались огни.

Эрман взял пиво и сел за красное лакированное пианино. Он играл мелодии бродвейских шоу и старые песни «Южного ветра». Марджори сидела в людном баре, слушая Ноэля Эрмана и в то же время, сама того не желая, подслушивая соленые сплетни «Южного ветра». Гости тянулись по лужайке к общему залу. Она едва удерживалась от смеха, слыша эпитеты, которыми награждали артисты гостей лагеря: стадо, деревенщины, громогласные ослы, толпа линчевателей, саранча. Для женщин тоже находились разнообразные прозвища: стервы, ведьмы, свиньи, подстилки. Презрение оказалось настолько заразным чувством, что уже через полчаса Марджори тоже смотрела на гостей с насмешкой, хотя сначала они казались ей довольно привлекательной толпой взрослых, но молодых людей.

Она думала, что, наверно, ни разу в жизни ей еще не было так хорошо, — в этот момент Эрман пел и играл свою самую известную песню «Поцелуи дождя», — когда Маша похлопала ее по руке и показала на окно.

— Смываемся.

Невысокий человек в белых бриджах вперевалку шел по лужайке в направлении бара, вертя фонариком.

— Господи, — сказала Марджори.

— Пойдем со мной. — Маша вывела ее через общий зал, который заполнили танцующие пары, на темную веранду, выходящую на озеро.

— Нам нужно только переждать здесь несколько минут. Он никогда не остается в баре надолго, у него язва.

Марджори с удивлением увидела, как озерную гладь волнует резкий ветер, а луну закрывают черные облака. Она глянула на часы, было десять минут первого.

— Может, нам лучше вернуться назад — посмотри на небо…

— Ты что, рехнулась?

— Поздно…

— Полночь, котеночек. Мы здесь, чтобы повеселиться.

— Я уже повеселилась достаточно для одного вечера. Все было чудесно. Пойдем, пока на озере еще спокойно.

— Нет! — Маша приподняла губу, и вдруг девушка показалась Мардж очень неприятной.

В приступе одиночества Марджори сказала:

— Ладно, так когда мы вернемся?

— О, позже! — Маша бросила взгляд в сторону бара. — Ладно, я думаю, опасность прошла.

— Но если Грич…

— Ей-богу, тебе что, четырнадцать лет? Я, знаешь ли, не собираюсь прятаться по углам всю ночь. Что ты занимаешься ерундой? Скажи ему, что он хорошо танцует или у него славный загар, он и растает от удовольствия. А если не хочешь, так черт с тобой, поступай, как тебе угодно. Я возвращаюсь в бар.

Марджори, разумеется, пошла за ней. Она была полностью в руках Маши.

Теперь на пианино играл Уолли, его губы были поджаты, лоб сосредоточенно наморщен, изо рта торчала сигарета. Звуки, которые он извлекал, были неуверенными, тяжелыми и никуда не годились после умелого исполнения Эрмана. Никто не обращал на него внимания. Грича не было видно. Рингель тут же отодвинул для девушек два стула.

Ноэль Эрман во главе стола потягивал виски со льдом и спорил с добродушной аудиторией, выступая против каждого, о том, что Кол Портер — самый лучший из живых авторов песен. Девушка, которая исполняла танец в джунглях, возразила ему, что Портер манерно изыскан.