Элизабет Гаскелл - Руфь

После «разоблачения» Руфи, как называл это мистер Брэдшоу, он не доверял уже никаким гувернанткам, и потому Мери и Лизу после следующего Рождества отправили в школу. Место же их в семье, хотя и не совсем удачно, занял мистер Ричард Брэдшоу, который окончательно покинул Лондон и был принят компаньоном в фирму.

Разговор мистера Фарквара с Джемаймой, приведенный в предыдущей главе, произошел через год после увольнения Руфи. Этот год, запомнившийся семейству Брэдшоу множеством мелких событий и переездом, для Бенсонов тянулся медленно и однообразно. У Бенсонов не было недостатка в мире и спокойствии — этих радостей оказалось, может быть, даже больше, чем в предыдущие годы, когда они чувствовали гнет своего обмана, пусть никому еще не известного, и самые счастливые минуты были отравлены опасениями, что тайна Руфи тем или иным образом обнаружится. Теперь же все в доме чувствовали облегчение, ибо, как поет пастух у Джона Баньяна: «Кто стоит невысоко, тот не боится падения».

Спокойствие Бенсонов походило на тишину серого осеннего дня, когда совсем не видно солнца, небо и земля задернуты пеленой, словно для того, чтобы дать отдых глазам, уставшим от летнего блеска. События редко нарушали однообразие их жизни, да и то, что происходило, было им не в радость. Руфь тщетно пыталась найти какую-нибудь работу, хотя бы самую скромную. Здоровье и настроение Леонарда без конца менялись. Глухота Салли усиливалась. Ковер в салоне совсем вытерся, и не было денег, чтобы купить новый, поэтому там постлали плетенку, которую Руфь сама смастерила из обрезков тесьмы. И наконец, что сильнее всего огорчало мистера Бенсона, некоторые из прихожан последовали примеру мистера Брэдшоу и перестали посещать церковь. Места их, конечно, заполнились бедняками, толпами стекавшимися на службу, но все же мистеру Бенсону было грустно видеть, что люди, о которых он так усердно пекся, которым старался делать добро, разрывали с ним отношения, не простившись и не объяснившись. Мистер Бенсон не удивлялся тому, что прихожане его покидали, напротив, он даже считал, что они по-своему правы, когда ищут у другого священника духовной помощи, подавать которую он уже не мог после своего обмана. Мистеру Бенсону всего лишь хотелось, чтобы они прямо рассказали ему о своих намерениях. Он продолжал неустанно трудиться на благо тех, для кого Господь судил ему быть полезным. Чувствуя, что старость быстро подкрадывается к нему, мистер Бенсон никогда не говорил об этом вслух, да и никто, казалось, этого не замечал. Он трудился все усерднее, стараясь успеть сделать побольше, пока еще оставалось время. Отнюдь не число прожитых лет давало ему почувствовать приближение старости — пастору исполнилось всего лишь шестьдесят, и многие мужчины сохраняют бодрость и силу в этом возрасте. Виной всему, скорее всего, была травма позвоночника, полученная в раннем возрасте, которая повлияла на формирование его духа не меньше, чем на развитие тела, и вызвала предрасположенность, по крайней мере по мнению некоторых людей, к своего рода женственности в мышлении и поведении. Мистер Бенсон сумел частично избавиться от этого после истории с мистером Брэдшоу: стал проще и держался с большим достоинством, чем несколько лет назад, когда был неуверен в себе и размышлял гораздо больше, чем действовал.

Единственным светлым событием этого серенького года Бенсоны были обязаны Салли. Она говорила о себе, что с годами становится несносной ворчуньей, но теперь начала сознавать свою ворчливость, и это благотворно повлияло на атмосферу в доме. Салли была благодарна всем за терпение и больше, чем когда-либо, ценила доброту своих хозяев. Она уже совсем плохо слышала, но в то же время сердилась и досадовала, если ей не рассказывали о событиях и о планах, и всем часто приходилось кричать во все горло, причем о вещах весьма личных. Только Леонарда Салли всегда слышала отлично. Его чистый, как колокольчик, голосок — похожий на голос, некогда бывший у Руфи, пока несчастья не приглушили его, — всегда достигал слуха старой служанки, тогда как никому другому этого не удавалось. Иногда же, однако, слух Салли вдруг «навострился», как она выражалась, и становился восприимчив ко всякому слову и шуму, особенно когда не было надобности в том, чтобы она их слышала. И в таком случае Салли обижалась, если окружающие продолжали говорить с ней громко. Однажды ее досада на то, что ее считали глухой, вызвала даже улыбку на лице Леонарда. Она заметила это и сказала: