Марк Криницкий - Три романа о любви

Налив стакан горячего чая и окунув в него толстый ломоть лимона, с упоением разваливается на грязном диване и в первый раз за долгие годы широко и радостно улыбается.

Потом ему хочется думать опять о Раисе и о том, что она поступила нехорошо по отношению к нему. Но мысль движется скучно и вяло, и, в конце концов, ему хочется одного: спокойствия и тишины.

Вытянув ноги, он укладывается поудобнее. Понимает, что ведет себя легкомысленно. Ведь он должен быть озабочен и огорчен, он должен думать, думать. Но это ему никак не удается. Несколько раз он заставляет себя вернуться к мысли о Варюше… о Раисе… и совершенно незаметно засыпает.

Резкий, настойчивый стук в дверь.

Спускает ноги с дивана и ничего не может понять. Голова налита.

— Вас просят к телефону.

— Кто? Откуда?

Ничего не понимает. Потом с новою силою охватывает суеверный страх. Да ведь это же черт знает что! Кто и как мог узнать, что он здесь? Это несомненная организация, облава. Вдруг вспоминается странный старик в цилиндре в вестибюле «Метрополя».

«Я схожу с ума», — подумал он и сказал:

— Скажите, что меня здесь нет… что я сплю… что я болен… Или нет, скажите, что я уехал в Клин или в Киев, или еще лучше, в Елисаветград. Слышите? В Елисаветград.

Он уходит и возвращается.

— Я им сказал, что вы уехали в Петроград, а они не верят. Это звонят барыня.

— В Петроград? Да вы меня зарезали! Понимаете, что вы сделали? Вам было приказано сказать: в Елисаветград.

— Я не расслышал.

Медленно варом залило сердце. Но почему он так испугался? Разве же ему теперь не все равно, что подумает она?

— …Я у телефона. Это… ты?

— Да, это я.

Немного помолчав:

— Ты что сейчас делаешь?

Ему смешно и вместе жутко от этого вопроса. Ему кажется, что она точно шарит своим голосом вокруг него.

— Я спал.

Слышно, как она долго смеется.

— Ну, вот… я в этом была убеждена… Где же ты сегодня обедал?

Нахмурившись, он говорит.

— А что?

Она молчит. Потом продолжает:

— Итак, ты спал? Надо сознаться, что ты выбрал для этого самый подходящий момент.

— Что тебе, собственно, надо от меня? — говорит он, задыхаясь: — Ведь ты не хочешь меня пускать домой? Кроме того, это — гадость; ты за мной шпионишь. Ты пала настолько низко, что ниже уже невозможно пасть.

— Но из этого не следует, что я рассчитываю позволить тебе преспокойно спать в номерах.

Он вслушивается, но голос у нее совершенно спокойный, нормальный.

— Ты вызвала меня к телефону, чтобы издеваться надо мной? Ты, моя жена, пользуешься услугами каких-то темных лиц. Ведь это же позор, ужас! О чем ты думаешь? На что ты надеешься? Я не знаю, как мне с тобой говорить. Я уничтожен, я убит. Я… я не знаю, что это творится со мною. Я не верю своему слуху, своим глазам…

Она смеется.

— А ты думал спрятаться от меня? Видишь, я тебя нашла. Ты — малодушный трус ты поступаешь, как подлец, но ты не сможешь укрыться от меня даже на дне моря.

Она хохотала, наслаждаясь его недоумением.

— Как ты нашла меня?

Снова хохот.

— О, этого я тебе не скажу… Это — моя тайна. Я вызвала тебя к телефону, чтобы ты знал, что я тебя никогда не оставлю в покое. Если ты в самом деле уедешь в Петроград, я напишу петроградскому градоначальнику, что ты нас бросил и скрылся неизвестно куда. Я уже заготовила письмо в попечительство больницы, извещая о твоем бесчестном поступке со мною. Я напишу в редакцию «Медицинского Обозревателя», что ты поступил с семьею, как негодяй.

— Что же ты хочешь от меня?

— Странный вопрос! Разумеется, только одного: чтобы ты вернулся ко мне и чтобы мы продолжали жить так, как жили всегда.

Он сказал брезгливо:

— И если я этого не сделаю, то ты угрожаешь мне скандалом?

— Да, и очень большим. Если ты такой негодяй, что решился изменить законной жене и бросить ее беременную с двумя маленькими детьми, то ты не заслуживаешь жить. У меня хватит характера, чтобы отомстить за себя и за детей.

— И ты находишь возможным заставить меня быть насильно твоим мужем?

— Разумеется, мне было бы приятнее, если бы это совершилось с твоей стороны добровольно.

— Значит, тебя бы удовлетворило, если бы твой муж стал продолжать спать с тобою насильно? О любви уж тут, конечно, не приходится говорить.

— О, конечно…

— Это чересчур по-скотски. Меня удивляет, что это говоришь ты, которая всегда так высоко ставила идеальные отношения. Значит, это была одна грубая ложь?

— Зачем же ты тогда женился на мне? Теперь я оказываюсь и лгуньей, и грубой женщиной. Когда-то ты мне говорил совсем не то. Но с тех пор, как ты влюбился в эту распутную дуру, я сразу сделалась никуда не годна.