Марк Криницкий - Три романа о любви

— Пустите же меня. О, почему же, почему я не раздавила ее там… сейчас же?

Он входит в переднюю, нетерпеливый, совсем чужой.

— Что с тобою? Отчего ты не раздеваешься?

Смотрит на него, усмехаясь. Нет, это слишком просто.

— Не подходи ко мне!

Далекий и враждебный.

— Не подходи.

Но он подходит и хочет помочь ей стянуть пальто.

— Объясни, где ты была?

— Где я была? Где я была? Вот!

Это происходит так быстро. Она видит только, как он, побледнев, схватывается за щеку. Она, дрожа, опускает руку. Лина Матвеевна в страхе убегает. В дверях приемной мелькают и прячутся лица любопытных пациентов.

Он шепчет. В лице трусость и злоба. Только трусость и злоба!

— Что ты делаешь? Образумься, здесь посторонние. Отрицательно качает головой. Что могут значить посторонние?

Потом хохочет… О, как глупо! «Посторонние»!

От ветра хлопает сзади непритворенная парадная дверь, звеня цепочкой. Изображая гадкое подобие улыбки, он говорит:

— Я на тебя не сержусь… но нам необходимо переговорить… Переговорить спокойно…

Она хохочет.

— «Метрополь»… тридцать пять… Хорошо, мы с тобой сейчас переговорим.

Пряча лицо, он идет, чтобы притворить парадную дверь.

— Вон!

Она видит только жалкие, умоляющие глаза. Это не Васючок. Нет, нет. Это — кто-то другой, отвратительный и страшный.

— Вон!

Он говорит грубо, делаясь внезапно нахальным:

— Но дай же тогда мне шляпу и пальто.

Нет, это не Васючок. Это чужой, страшный человек. Она ударяет ногою в дверь.

— Вон!!

Жалкий, нагнув лысеющую голову, большой и неловкий, он выходит на крыльцо. Там сырой ветер. Бедный Васючок!

— Вон! — повторяет она еще раз, испытывая к нему внезапный, волнующий порыв любви и жалости.

Ей уже трудно сделать страшное лицо. Хочется плакать, трясутся губы.

— Вон, вон из моего дома!

Захлопывает дверь и запирает ее на ключ, продевая цепочку.

В дверях приемной встревоженные лица. Задыхаясь, она объявляет:

— Сегодня приема у доктора не будет. Да, да. Это очень неприятно, но это так. О дне возобновления приемов и, вообще, всего будет объявлено особо. Надеюсь, это понятно, господа? Феклуша, проводи господ.

Пока они одеваются, она звонит Лине Матвеевне. На мгновение выходит из передней и говорит строгим шепотом:

— Дарью позовите сюда. Чтобы на кухне не было никого. И черный ход запереть на ключ. Вы слышите, моя милая? Я требую, чтобы мои приказания исполнялись точно.

Феклуша пропускает торопливо уходящих.

— Вот так. Теперь крепко заприте двери. На звонок никому не отворять без доклада.

— Слушаю.

Девушка, робко оглядываясь, уходит. Варвара Михайловна остается в передней одна. Может быть, это безумие?

Улыбается. — Куда теперь он, бедный, пойдет?

— Не знаю, не знаю…

Он пойдет и будет ходить… Он пойдет куда-то…

— Не знаю, не знаю…

Но он придет опять сюда… Придет прежний… И он не посмеет больше сказать:

— Я хочу с тобою переговорить спокойно.

Он придет и скажет:

— Милая, я опять тебя люблю…

Он скажет так…

Медленно она опускается на пол и садится в опустевшей передней. Вдруг, издали, из комнат, раздаются пронзительные детские голоса:

— Мама! Мама!

Они бегут сюда и с размаха облепляют ее руками и ногами. О, она неподвижна, как скала. Ничто не сдвинет ее с места в житейском бурном море. Она крепко схватывает их в свои объятия. И здесь, под сердцем, скоро забьется кто-то третий. Твердо и неподвижно сидит она на этом полу, в этой опустевшей передней, чуждая пересудам людей и не думающая о сдержанном смехе прислуги, доносящемся из комнат.

Потому что она знает, что права и он вернется.

Оставшись на крыльце, у запертой двери, без пальто и без шляпы, Петровский сошел вниз, испытывая неловкость перед удивленными взглядами прохожих. Он поспешил укрыться в ворота, стараясь унять дрожь в руках и теле. Охватили малодушие и ужас. Казалось дурным сном, что он стоит сейчас без пальто и шляпы под темным сводом ворот, где дует пронизывающий ветер.

Наконец, сообразил подняться на кухню с черного хода. Но дверь не открывалась, несмотря на стук. Он почувствовал прилив бешенства. И тотчас же прекратилась дрожь, и в голове стало удивительно ясно. Он спокойно спустился по черной лестнице на двор. Его больше не смущало то, что он без шляпы. Напротив, все казалось именно таким, каким и должно было быть. Плотно застегнув на все пуговицы сюртук, он деловито направился на площадь. Там, он знал, за поворотом улицы, есть маленький шляпный магазин. Можно будет что-нибудь купить на первое время.