Марк Криницкий - Маскарад чувства

Лида продолжала в смущении смотреть на нее. Ей бы хотелось уйти, но она была уже не в силах.

— Можно мне присесть на стул? — попросила она, чувствуя, что слабеет.

Ей было гадко идти дальше передней. Противный запах резкого одеколона и папирос душил ее.

— Что-нибудь с тобой? — спросила Клавдия, нагибаясь и делая такое лицо, какое делают детям.

Лида сдвинула молча брови.

— Но в чем же дело?

От нее самой противно пахло папиросами.

— Извини, душка, меня за беспорядок в туалете.

Она перестегнула верхнюю кнопку.

— Так, не надо расспросов, — попросила Лида.

— Вот оно что! Но послушай, милка, зачем так трагично? Слушай, я проведу тебя в кабинет мужа, да? Ты посидишь там немного? Я только провожу моего гостя; милая моя, прежде всего не нужно отчаиваться!

Это она сказала с таким трагическим пафосом, что Лида в другое время, наверное, расхохоталась бы. Она повлекла ее коридорчиком в кабинет Сергея Павловича.

— Итак, я сейчас к твоим услугам. Могу с тобой плакать хоть целую ночь. Но, по правде, детка, ты сегодня сильно невовремя. Тише, тише! Пожалуйста, сиди. Если дружба, то дружба.

Она замахала на Лиду выхоленными, розовыми руками в браслетах и убежала вприпрыжку.

В ее низкорослой, слишком быстро располневшей фигурке было что-то, несмотря на всю ее внутреннюю незлобивость и доброту, невыносимо отталкивающее.

Лида решила досидеть тут, не двигаясь с места, до света.

Только бы кончилась эта гадкая ночь с ее невольными мерзкими приключениями.

Зажав уши пальцами, чтобы не слышать звуков, доносящихся из передней через коридор, где были слышны голоса, она повалилась лицом на сиденье дивана и замерла.

— Ну вот и я, — сказала Клавдия.

Лида не знала, как с ней говорить. Лицо у Клавдии было потухшее. Она вяло забралась на диван с другого конца и подобрала ноги.

— Расскажи, что у тебя.

Она зевнула. Лида молчала, с невольным любопытством разглядывая ее.

— Осуждаешь?

Закинув руки за голову, она потянулась, точно усталая, наигравшаяся кошка. Грудь ее противно выпятилась. Она была без корсета. Когда она подпрятывала под себя ногу, Лида заметила, что туфли у нее были надеты прямо на голую ногу.

Она покраснела до слез и отвернулась.

Клавдия вскочила с дивана, нашарила на письменном столе папиросы и спички и, прихрамывая, вернулась на диван.

— Хочешь? — спросила она, протягивая папиросу Лиде.

Это напомнило ей гимназические годы. В сущности, ведь Клавдия всегда была такой. Этого можно было ожидать.

— Но однако же, что с тобой? — сказала она, закурив и выпуская густые струйки сизого дыма через нос. — Господи, до чего ты меня напугала.

— Но почему? Ведь вы с мужем дали друг другу полную свободу?

Лиде было приятно поймать подругу на противоречии. Когда сходились, они всегда спорили.

— Как сказать; ты, моя дорогая, многого не понимаешь. Все-таки дом. Представь, если бы Сергей привел сюда с собой какую-нибудь. Я бы первая вцепилась ей в волосы.

— Это глупо, — сказала Лида с раздражением: — Раз свобода, то свобода. Не все ли равно: изменяет тебе твой муж в доме или за стенами дома.

— Ну да, потому что ты девушка и многого не понимаешь, а объяснить тебе трудно. Прежде всего, это противно. И потом… все-таки дом — такое место… знаешь, нейтральное. Дом только для нас двоих.

— Тогда ты не любишь мужа, — сказала Лида с раздражением, думая о своем. — Разгадка очень проста.

— Сережку? Нет, я его люблю. Только он очень глуп. Ты знаешь, он сейчас влюблен в эту еврейку из цирка и (только прошу между нами) уехал за нею в Одессу. Я убеждена, что она смеется над ним. Такая дрянь. Разве эти дряни могут любить? Она только его обирает.

Губы у нее брезгливо опустились в уголках, и в глазах был сухой блеск.

— Все-таки ревнуешь, — сказала Лида, волнуясь. — Все это страшная ложь… вся эта ваша хваленая свобода. Это, по-моему, один разврат.

Клавдия захохотала. Ломая пальцы, чтобы заглушить внутреннюю боль, Лида продолжала говорить. Ей хотелось самой себе доказать собственную правоту.

— Если любишь, то нельзя уступить того человека другой… даже отчасти…

Клавдия оставила папиросу и внимательно, с ироническим любопытством поглядела на Лидию.

— Значит, харьковские счета еще не ликвидированы?

— Я порвала с Иваном.

— Вот как.

В лице Клавдии изобразилась скука. Ее любопытство было уже удовлетворено.

— Ах, эти девические романы, слезы, — сказала она, устало привалившись к спинке дивана, — и, наверное, кругом виновата ты сама.