В прихожей, шумно дыша, стояла маленькая женщина в джинсовом костюме.
– Саша, – растерянно сказал я.
У нее были стриженые волосы и озорные, прищуренные глаза, которыми она смотрела на меня так же беззастенчиво и восхищенно, как смотрят на большое экзотическое животное.
За пластмассовым столиком летнего кафе в ожидании заказа мы не смущаясь, откровенно рассматривали друг друга. Саша явно позировала мне: уложив ногу на пустой стул, курила тонкую коричневую сигарету и вращала мизинцем зажигалку, брошенную на столе. Я с удивлением обнаружил у себя в руке теннисный шарик и спрятал его в карман.
Принесли заказ – пиво с сырными тартинками.
– Похожа? – спросила вдруг Саша.
В эту минуту на улице было ветрено, и прямо в тарелку с тартинками забился истлевший лист.
Я ответил вопросом:
– А почему вы не были вместе, в детдоме и школе?
– Я жила с родителями.
– Что?
– …с приемными. – Улыбнувшись, она поерзала на стуле. – Но это было, как бы… не для нее… Понимаешь?
Я неопределенно покачал головой.
Она вытащила из тарелки лист, встряхнула его и опустила в пепельницу.
За соседний столик села пожилая пара – отвесив губу, мадам неодобрительно, как на похабную надпись, заморгала на Сашину ногу, лежавшую на стуле.
– А откуда ты знаешь меня? – спросил я.
Саша потушила сигарету и, не обращая внимания на мадам, убрала ногу со стула.
– Господи ж, да открой любую газету, включи телевизор…
– Я не об этом. Она тебе говорила?
– Она мне об этом говорила. Все последнее время она только и делала, что говорила мне об этом.
– Все последнее время – сколько? Полгода, год?
– А что?
– Когда она развелась с первым мужем?
– Года три – три с половиной. А что?
– К этому?.. – Я кивнул через плечо. – К нему ушла?
– И да, и нет. – Саша недобро улыбнулась. – Тут… другая история… – Она взяла зажигалку и вхолостую пощелкала кремнем. – Зачем тебе?
– Ты все-таки скажи, когда началось это «последнее время», – попросил я.
– Год… Нет, стой. Той зимой. Точно. Я еще простыла. А что?
– А то, что этого не могло быть. – Я с облегчением откинулся на спинку стула. – Той зимой никто, кроме нас самих, еще не знал состава экипажа. И Бет не знала. Потому что не было никаких сообщений – ни в газетах, ни по телевидению. Нас рекламируют лишь с середины прошлого года. Ты что-то путаешь.
– Ничего я не путаю. – Саша отпила пива. – Я лежала с ангиной, когда Бэтька явилась с твоей фотографией… Той зимой.
– Той зимой, – повторил я.
– Показать? – спросила Саша.
– Что?
– Фотографию…
Я посмотрел по сторонам и вдруг встретился глазами с мадам. Она отшатнулась, как от удара, опустила взгляд и что-то зашептала сквозь зубы мужу.
Саша достала из внутреннего кармана куртки фотографию, обернутую целлофаном, и протянула ее мне.
– Но это же… фотобумага, – сказал я, убрав целлофан.
– Конечно.
На черно-белом снимке, сделанном в пресс-центре – еще стоявшем в строительных лесах, – я был запечатлен на фоне голой стены во время разговора с полковником. Краем слева, прислоненная к стене, выступала огромная рельефная эмблема Проекта. На обратной стороне снимка пузырился чернильный штемпель «ДСП» и неразборчивый учетный номер.
– Саша… Это невозможно. – Отодвинув стаканчик с пластмассовым цветком, я понизил голос: – Во-первых, я не помню этой фотографии. То есть, конечно, я был в пресс-центре, но я не помню, чтобы меня фотографировали там до того, как он был открыт. Да и к чему, согласись? Значит, меня фотографировали тайно. И потом: ты подумай, как это могло оказаться у Бет примерно в то же время?.. Абсурд!
– А ты угадай, – хитро прищурилась Саша.
Уложив снимок на столе, я опять уставился на него. Если Бет стремилась увидеться со мной, то почему так нервничала при встрече, почему сама встреча не только могла быть продолжена, но вообще обретала смысл лишь после соответствующих разъяснений в кабинете №200? Неужели эти скоты еще год назад начали разрабатывать ее? Хотя, что я говорю – конечно же начали. Для того и подкинули ей фотографию. Но как удалось им спровоцировать ее порыв, ее одержимость? Деньгами? У нее были деньги. По крайней мере, пока она была замужем за своим профессором права. Шантажом? – в то время как она уже была с этим подонком, с этим червяком, помешанным на продолжении рода? Я был готов дать руку на отсечение, что смыслом ее порыва не была и не могла быть ее любовь ко мне. Она никогда не любила меня. И для того, чтобы на целый год она стала одержима встречей со мной, чтобы была готова идти ради этой встречи на унижение (да и чем иным была для нее сама встреча как не унижением?), я просто не знаю, во что следовало заставить ее уверовать.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу