Юрий Силоч - Постмортем

— Никакого подвоха, — раздражённо вздохнула Королева. — Это будет тот же Ковен, только лучше!

Ректор лишь усмехнулся:

— Это меня и пугает.

— Продолжу с позволения её величества, — Вильгельм демонстративно игнорировал Кассиана. — …ходатайства и петиции. Седьмое! Трём министерствам и Темнейшему Синоду постановляется оказывать Колдовскому Ковенанту полное содействие в выполнении обязанностей: деньгами, припасами и всем прочим, буде оно потребуется. Также для поддержки заседателей Совета Ковенанта, и в качестве высокой королевской благодарности за их труд, назначить пожизненный, а также посмертный пенсион. Ну и приложения, разумеется, — первый министр отложил листок и с самым невинным видом взглянул на ректора.

— Отлично, — Кассиан, будто постаревший ещё на десяток лет, покачал головой. — Семь гвоздей в крышку гроба Ковена. Ваше величество, это ошибка. Вместо того, чтобы урегулировать конфликт, вы лишь сильнее разжигаете его. А подчинение Ковена хоть и выглядит выигрышно, но в долгосрочной перспективе станет кошмаром. И это не моё мнение, это мнение Карла Славного, вашего предка.

Жозефина раздражённо скривилась:

— Я же сказала, что не идёт никакой речи о подчинении Ковена! Тальф мой друг и я только что дала слово!

— А слова про содействие Ковенанту и жалование? Вы же фактически сажаете колдунов на цепь, делаете их кем-то, вроде ещё одного министерства! Что это, как не контроль?

— Это попытка помочь! — Жози воздела руки к потолку. — Раз уж вы сами не в состоянии справиться! Я не могу просто отсыпать вам золота волевым решением! И знаете что, господин ректор? Ковен уже потерял независимость. Ровно в тот момент, когда лишился сил, чтобы её отстоять. Примите это как данность. Хотите вы того или нет, но колдунам Гримхейма придётся принять нашу помощь и выполнить свои обязательства, потому что я не сдам королевство ни Альбрехту, ни Первожрецу южан! И не имеет никакого значения, верите вы моему честному слову или нет!..

К удивлению Тальфа, Кассиан спасовал перед напором Жозефины. Молодой человек перевёл взгляд с королевы на первого министра. Вот уж поистине неожиданный союз.

— Тальф, ты поможешь нам?.. — принцесса поймала его взгляд.

Юноша пожал плечами, не чувствуя, что у него на самом деле есть возможность выбирать:

— Да, я с тобой.

— А вы, господин ректор? — снова поинтересовалась королева.

Кассиан кивнул, из-под рыжего от грязи капюшона донёсся его глухой упавший голос, которым обычно признаются в самых тяжёлых грехах:

— Помогу. Но у меня есть условие.

Брови Жози взметнулись вверх.

Вильгельм откинулся на спинку кресла и восхищённо протянул:

— Каков наглец.

— И что за условие? — уточнила королева.

— Я хотел бы, чтоб расследованием мятежа и наказанием виновных занялся не королевский суд, а Ковен. То есть теперь уже Ковенант, — поправился Кассиан.

— Что-о?! — возмутился министр. — Ваше величество, прошу простить меня, но это совершенно неприемлемо! Мятеж должен быть искоренён! Именно поэтому мы и разделяем Ковен и Ковенант, чтобы каждый сделал свой выбор и потом…

— Я хочу сгладить противоречия, а не обострять их, — спокойно возразил ректор. — И показать колдунам, что у Ковенанта действительно есть хоть какая-то свобода.

Министр не сдавался:

— Сейчас мы сгладим противоречия, а потом бывшие мятежники ударят нам в спину!

— Тише! — попросила королева и задумалась на несколько мгновений. В кабинете установилась тишина, которую нарушали только щелчки маятника часов. — Хорошо, господин Кассиан, я не против. Очень надеюсь на вашу c Тальфом поддержку.

Сводчатый потолок «Трупного яда» настороженно прислушивался к тишине. Камни, покрытые толстым слоем гари, жира и табачного дыма, повидали многое: ежедневные драки, магию разной степени разрушительности, пожары и даже один потоп, но с отсутствием гомона, смеха и музыки, исполняемой на расстроенных инструментах они столкнулись впервые.

Для кабака ценовой категории «напиться вдребезги за пол-гроша» тишина была не просто удивительным явлением, а настоящим потрясением основ. Если бы пиво из бочек вдруг начало литься не вниз, а взмыло к потолку, если бы у местных закусок появился иной вкус, кроме пережаренного угля, если бы протрезвел старый Рава, сидящий тут все четыреста лет с самого открытия, и протёрший ягодицами в дубовой скамейке две полусферы, это бы меньше потрясло посетителей и хозяина, притихшего за прилавком. Огромный, краснолицый и рыжебородый, с вечными каплями пота на лбу и одетый в задубевший серый фартук, он мог перекричать самое буйное веселье и самую жестокую драку, но сейчас ходил на цыпочках, говорил шёпотом — и сам тому дивился.