— А могли его убить? — нетерпеливо прервал Альбино ботанические аллюзии Франческо.
Нижняя губа Франческо брезгливо оттопырилась, физиономия скривилась, явив вид кумушки, узревшей на чистой скатерти таракана.
— Пресвятая Дева, да кому он нужен-то?
— Мессир Арминелли сказал, что погибли наследники больших состояний.
— Вот именно, — согласился Франческо, — наследники, но наследовать-то им предстояло не завтра, ведь Козимо, Теренцио и Одантонио запросто могут протянуть ещё не один десяток лет. А раз так, кому нужны Антонио, Микеле и Джулио?
Ответ на этот вопрос у Альбино был, но огласить его он никогда бы не решился. В его глазах эти люди заслуживали смерти, они были преступниками, погубившими честь и жизнь его сестры. Но ему подлинно нужно было понять, промысел ли Божий, суровый и неумолимый, прервал жизни негодяев, или случившееся с ними — чьё-то злоумышление? Или — всё это пустая случайность, нелепое сцепление событий, когда бездумный кусок черепицы падает на голову ни о чём не помышляющего прохожего? Или случайностей нет, и мы называем случаем ту закономерность, что не в состоянии постичь?
Альбино хотелось, о, как хотелось бы видеть в произошедшем Судьбу, Суд Божий, Giudizio, Destino, безжалостную фатальность, Рок, месть Неба, ведь не случайно так схожи слова приговор и возмездие: verdetto… vendetta. Ведь даже рассказ Франческо, описание смерти Антонио Турамини, явно страшной и мучительной, усладил его душу, усладил против воли, но воистину ведь мёд потёк при этом рассказе по жилам его.
— А Джулио Миньявелли? Вы говорили, он упал с лестницы?
— Упал, — подтвердил мессир Фантони, но в голосе его снова проступила только апатичная скука, — на вилле Миньявелли был только старый слуга, Джулио заявился неожиданно, ни о чём его не предупредив, потом отправил старика спать, сказав, что не нуждается в его услугах. А утром был найден с поломанной шеей у парадного входа. Упал же с верхней ступени, потому что там, у балюстрады, загнулся ковёр. Ступени мраморные, их, как после сосчитали, ровно сорок четыре, он по всем и проехался, следы крови были, как рассказывают, везде — сверху донизу. Его и не узнали-то сначала, настолько лицо разбито было.
— Не узнали, — как эхо повторил Альбино, представляя себе описанное.
— Да-да, — поддакнул Франческо, — смерть меняет всё: портреты, судьбы и взгляды. Мы с Паоло Сильвестри, Беппо Баркальи, Пьетро Грифоли и Микеле Ланди на похоронах снесли его со второго этажа вниз и вынесли из дому — до катафалка. А ведь покойник, скажу по чести, при жизни был несносен и невыносим, — гаер опять скривил на лице потешную шутовскую рожу. — Впрочем, — уточнил он, — я нёс не гроб, а венок с трогательной надписью «Незабвенному другу». Гроб мне не доверили, бугаи его сами тащили, — сообщил он, но не похоже было, чтобы это недоверие всерьёз задело его.
— Вы хоронили всех погибших?
— Кроме Ланди, его же так и не нашли, — снова педантично уточнил Франческо, — а так, да, чтобы не отстать от жизни, я хожу на все похороны. К тому же нигде не чувствуешь себя таким живчиком, как на кладбище, — он шутовски помахал ладонями с длинными худыми пальцами точно крыльями бабочки.
Теперь Альбино окончательно понял, что все слёзы Фантони на поминках в зале приёмов у капитана народа были паскудным притворством, на самом же деле Франческо сожалел о покойных не больше мессира Элиджео Арминелли.
— Скажите, мессир Фантони, — взволнованно обронил Альбино, — а вы признаете вендетту?
— Месть? — удивился Франческо и задумчиво покачал головой, — жизнь во имя мести гроша не стоит. Скучно. Тщательно обдумывая возмездие, можно, конечно, изобрести нечто утончённое, но в момент совершения расплаты, думаю, будет скучно. Можно ли простить врага? Бог простит!
Альбино подумал, что подобные взгляды мессира Фантони — горький упрёк ему самому, поддавшемуся дьявольскому искушению, но тут где-то внизу вдруг заслышался перебор струн и в несколько глоток зазвучали слова размеренного напева:
— По улицам ночным, по переулкам спящим —
Четыре дурака — мы инструменты тащим.
Едва взойдёт луна, мы серенаду грянем:
Пиликаем, бренчим, басим и барабаним.
Сверчок, скорей очнись от сумрачной дремоты!
Здесь, под твоим окном, мы разложили ноты…
— Пошли вон отсюда, горлопаны окаянные, крикуны чёртовы! — голос монны Анны зазвенел откуда-то с мансарды.
Франческо уже был на ногах.
— О, матушка заметила мой квартет, то-то шуму будет.
— Мы будем здесь стоять хоть до восхода солнца,
Пока ты наконец не выглянешь в оконце!
А коль ночной дозор пройдётся по кварталу,
Мы ноги пустим в ход, чтоб шее не попало!
Читать дальше