И не поняла, что произошло, когда ее голова внезапно раскололась от боли…
Взбешенный отчим вскочил, сжимая в руке ложку из нержавейки, которой ударил ее, схватил сковородку и надел ей на голову, перевернув стол.
— Подыми, сука! С полу! — процедил он сквозь зубы, возвращаясь к своему сапогу. — Еще раз увижу, что к людям садишься, я тебе кишки выпушу!
— Ты че, опять с ума сошел? — перепуганная мать поставила стол на место, собирая ложки и хлеб.
Любка не решалась пошевелиться. Стоя навытяжку, она чувствовал, как горит обожженное лицо и шея, и течет по лицу масло. Нет, это был не страх, может быть, первую минуту — теперь она снова почувствовала, как горит вся ее внутренность, раскаленная ненавистью. Она копила ее все эти годы. Даже набитая под платье картошка уже не казалась ей такой горячей, как только что. Из стиснутых ее губ не сорвалось ни звука, подергивались щеки и снова дергался глаз, но взгляд, будто прикованный, неотрывно смотрел на опасную бритву, лежавшую на лавке.
Любке пришлось приложить усилие, чтобы не броситься к ней и не схватить ее.
«Не дотянусь… до шеи не дотянусь… — чужие холодные мысли резко успокоили бьющегося в груди зверя. — И сил не хватить…»
Зверь сразу ушел, оставив Любку одну.
— Кто после нее есть будет? От нее слюни по всему дому… — отчим с брезгливостью кивнул на Любку. — Навали ей в стайке, пусть там жрет… У тебя пизда гнилая, или хуем гнилым тебе ее делали? Увижу еще раз за столом, ты тоже будешь кишки свои собирать…
— Иди, иди… Иди, — мать вытащила Любку, толкая к двери. — Иди из дому…
Любка схватила пальто, внезапно почувствовав снова, как темнеет в глазах и нечем дышать, остановившись лишь на крыльце. И сразу услышала, как в доме что-то повалилось, и вслед за тем босиком в одном платье выскочила мать, крикнув в ужасе:
— Беги!
Отчим вышел следом, проводив их взглядом. Это был уже не первый раз, когда он набрасывался, не выпив ни грамма. По дороге завернули и огородами вернулись, постучав к соседям напротив.
Именно к ним теперь бежали в первую очередь, если отчим гнался. Они отчима не боялись, разрешая переждать, пока уйдет из дому или помогали одеждой, когда вот так, убегали голые. Сами они были из города, приехали чуть позже их, а с ними огромная собака, размером с доброго теленка. Таких собак в селе ни у кого больше не было. Не трогала она только Любку и мать, которые подкармливали ее, а отчим останавливался у ворот и начинал переговоры. Завидев собаку, после того, как она вырвала у него топор, прокусив руку, он даже не рисковал погрозить. Правда, в последнее время собака болела, дышала тяжело и кровила. Шерсть ее была короткой, испростыла, а домой не пускали, чтобы не нанесла грязи. Любка рекой лила слезы, когда обнимала голову собаки, пока никто не видел. Соседям собака была не нужна, они предлагали ее всем купить или взять даром, сразу предупреждая, что ест она много, как человек, а то и больше. И заметно раздражались, когда она попадала им на глаза.
Соседи выслушали сбивчивый рассказ матери с непониманием.
— Война что ли? — удивилась соседка. — Нормальная девка… При такой-то жизни! Подумаешь, слюни текут… А у кого они не текут?! Надо врачу ее показать. Рот все время открыт, носом совсем не дышит. Видно же, сломан, била ты ее, Тина.
— Смотрели уже, — досадливо отмахнулась мать. — Ставят, что я болела или роды были тяжелыми. А я вот вспомнила, упала с лошади, сильно живот болел. Калекой, поди, ее сделала. Что уж я, не зверь же, за волосы таскала, но ломать-то не стала бы.
— Все может быть. Она у тебя не дура, у нее что-то с нервной системой.
— Нас и били, и работать заставляли, и мешки таскали… Я в ее годы уже нянькой в людях жила. Все бы были калеками! Люди умеют воспитывать, а я не умею, — мать тяжело вздохнула, бросила в сердцах, оправдываясь. — Надо было придушить, когда родилась. Сразу же было понятно, что ума нет… говорить начала после четырех лет. Изверга еще не было, что уж на него-то валить. Я привыкла, а людям неприятно на нее смотреть, — заступилась она за отчима.
— А ходить? — поинтересовалась соседка.
— Пожалуй, тогда же, — ненадолго задумалась мать. — Она и видеть-то не видела… Глаза у нее были ровно как неживые…
— Это, Тина, церебральный паралич. Она себя не контролирует. Скажи спасибо, что поднялась и в школу ходит! Обычно с таким диагнозом сразу бросают, они олигофренами становятся. Учится-то она у тебя как?
Мать пожала плечами, наморщив лоб.
Читать дальше