Юрий Тупицын - Эффект серфинга

- Ладно, я петух. Что дальше?

- Дальше все очень просто. Ты петух, я олень, а Иван и Лена - это лебеди, понимаешь? Воплощение верности в мире быстротекущих любовных страстей.

- Все это сказки! Образец верности - вовсе не белоснежные красавцы, а гуси, обыкновенные серые гуси. Неужели ты не слышал об этом?

- Глубоких истин нам дороже нас возвышающий обман, - философски заметил Алексей.

- Ох, не всегда!

- Не всегда, - легко согласился инженер. - Я убедился в этом на собственном опыте. Вернемся к нашим баранам, виноват, к гусям. Итак, Иван и Лена, если следовать глубоким истинам, - это гуси. Иван - гусак, а Лена, соответственно, - гусыня.

Клим подавился смехом, инженер толкнул его в бок кулаком, дабы он вел себя потише.

- Ты меня не убедил, - сказал Клим, задергивая вход в палатку. - Но задуматься заставил! - Он приобнял товарища за плечи. - Но если ты прав, надо помочь им сдвинуться с мертвой точки!

- Не надо, - после паузы ответил Алексей, уже на пути к костру. Настоящая любовь должна созреть. Что толку срывать красивый, но еще незрелый плод? Я обжегся как раз на этом и до сих пор морщусь от кислого.

- Как же узнать, что любовь созрела?

- Никак. Она сама упадет к ногам жаждущих ее, источая благоуханье и истекая хмельным соком. - Кронин, конечно, паясничал в своей обманчивой, флегматичной манере, но глаза его смотрели серьезно.

Из того, что Клим задумался над взаимоотношениями Ивана Лобова и Лены Зим, ничего особенно хорошего, как на то надеялся Кронин, не получилось. Если прежде штурман был естественен в своем шутливо-приподнятом настроении, то теперь и он начал следить за тем, как бы не сказать невзначай чего лишнего, и веселье у костра окончательно потускнело. Царский ужин в праздник так и не превратился. Может быть, поэтому и спать легли пораньше, уговорившись поутру отправиться за грибами.

Выкупавшись в заводи при зеленоватом свете зари еще до восхода солнца, - вода поверху была теплой, но стоило нырнуть поглубже, как она ощутимо холодела, - наскоро закусив и выпив по кружке чая, отправились в лукоречье. Грибы в лукоречье водились, хотя не так обильно, как в более северных лесах. Главное внимание кулинар бивака Алексей Кронин приказал уделить поиску рыжиков, которые понадобились ему для какого-то фирменного блюда, что еще больше осложняло грибную охоту. Шли широкой цепью: слева по течению реки Лена, рядом, стараясь не упускать ее из виду, Иван, а справа от него Алексей и Клим, осуществлявшие, по выражению штурмана, свободный поиск.

В лесу было не так сухо, как в заречной степи, но и настоящей росы не было: лишь чуть повлажнели за ночь трава и уже начавшие осыпаться листья. По вершинам деревьев уже вовсю гуляло золотое утреннее солнце, там суетились и шумели птицы, а у земли лес еще дремал: тут царили голубой свет, тишина и покой. Лишь на поляны прорывалось солнце: косыми лучами и целыми потоками, в которых вспыхивали, будто на мгновение загорались, пролетающие птицы.

Синяя в этот ранний час речка то появлялась в поле зрения Лены вместе с ленивыми, синекрылыми стрекозами над водой, то пряталась за неровным, изрезанным нахоженными тропами массивом кустарника, из которого, точно свечи, там и сям поднимались молодые деревья, а местами и раскидистые лесные патриархи - все больше ивы и тополя, но иногда и дубы. Рыжики Лене не попадались, они жались к соснам, которые росли в глубине леса, но под дубками она нашла несколько белых грибов, по сравнению с настоящими боровиками их портили бледные, точно выцветшие шляпки. Подгоняемая грибным азартом, Лена свернула на поляну, где, окунувшись вершиной в солнечный луч, сиротливо пригрелась береза. Услышав слева шевеление, Лена обернулась и замерла. На нее строго смотрели круглые зеленые, почти человеческие, но все-таки звериные, а поэтому своею человечностью особенно страшные глаза! Качнулось пестрое лицо с крючком-носом, шевельнулись кисточки ушей... Почти бесшумно, с бархатным вздохом вскинулись гигантские крылья.

- Иван! - С захолонувшим сердцем, прикрыв локтем лицо и царапая о ветки руки, Лена пробилась сквозь чащу кустарника и повисла на шее Лобова. Там!

- Успокойся, - негромко сказал Иван, приглаживая ее спутанные волосы; он успел заметить пеструю тень и догадался в чем дело. - Это филин, только и всего.

Лена, не отрывая лица от груди Ивана, затрясла головой:

- Нет! Он очень большой. И страшный!

- Это филин, - повторил Лобов. - Большущий филин, с пигмея ростом! Мы зовем его лешим. Не бойся!