Питер Уоттс - Огнепад (Сборник)

С какой целью? Поиграть с ремонтными дронами? Заблокировать вид с орбиты, в самый критический момент загнать в тень террористический акт? Может, им не нужен кабель, и они…

– Сэр?

Первые повстанцы уже добрались до безопасной территории.

– Сэр, если нам нужно их подогреть до слияния…

– Не сейчас, лейтенант.

Он – слепец в ярко освещенной комнате! Макака-резус, играющая в шахматы с гроссмейстером. Понятия не имеет о стратегии оппонента, даже о правилах игры. Знает только, что обречен на поражение.

Последние повстанцы, дергаясь, вылезают из зоны поражения. Палец лейтенанта замер над иконкой, будто над укусом комара, еле сдерживаясь, чтобы не чесать.

Слияние.

Это мгновение дальнего фокуса, взгляд в тысячу душ. Все можно увидеть в их глазах, если знать, что искать, а также если ты достаточно близок и быстр. Но полковник далеко, и проворности ему не хватает. У него есть только вид сверху, с телескопа, висящего за тридцать шесть тысяч километров от места событий, рикошетом переданный через атмосферу и развернувшийся на этом столе. Но полковник видит, что будет: слияние взаимопересекающихся частей, мгновенное изменение языка тела, моментальный эволюционный скачок от конвульсирующего четвероногого до разумного супероружия.

Из многих – целое.

– Запускайте!

Оно знает. Разумеется, оно знает! Трудно представить, что этот огромный образовавшийся разум не заметил – в самый миг своего пробуждения – какую-то важную улику и не сделал вывод, не раскрыл ловушку Защитные системы завыли, взбудораженные неожиданным сиянием миллиона мыслей; мультиразумные сети, может, и невидимы для человеческого глаза, но в радиочастотах они больше походят на ослепляющие яркие гобелены. Рой находился в безопасности вне зоны поражения и об этом уже не беспокоился. Теперь его внимание привлекла волна сероводорода, клубами вырывающаяся из резервуаров южного склада: безмолвная, невидимая и смертоносная для любой отдельной души. Ни один исходник не заподозрил бы ничего дурного до тех пор, пока слабый запах протухших яиц не сказал бы ему, что все кончено.

Но тут души были не одиноки. Одиннадцать тел поворачиваются одновременно и бегут обратно к ограждению, каждое – по уникальной траектории, с легкой броуновской случайностью, чтобы сбросить любые отслеживающие алгоритмы. Два оставшихся занимают позиции в безопасной зоне и вытаскивают пистолеты из-за пояса.

Полковник хмурится: «Почему сенсоры их не уловили?»

– А эти пушки… Судя по виду, они сделаны из кости, – говорит лейтенант.

Узлы открывают огонь.

Это действительно кость или нечто подобное: металл и пластик сенсоры уловили бы сразу – повстанцы до забора не успели бы добраться. Пули, скорее всего, керамические, но никакому остеоснаряду через трубы не пробиться…

Только рою нужно не это. Они стреляют по любой старой поверхности, панели, по всему металлическому, чтобы…

«Выбить искру. Потому что сероводород не только ядовитый… Ты идиот! Он еще и воспламеняющийся».

– Твою мать, – шепчет лейтенант, когда вся зона взрывается.

Это мера на контрмеры, придуманная на ходу Жертва ферзя: некоторые тела обречены, но, вероятно, огонь сожжет достаточно газа и даст шанс остальным, всосет и поглотит распространяющийся яд, чтобы одиннадцать добрались до безопасной территории, пока два пылают живыми факелами.

На несколько секунд полковнику кажется, что у них все получится. Для отчаянного плана этот вполне хорош – ни один исходник не придумал бы такое за долю секунды и, тем более, не смог бы привести замысел в действие. Но слабая надежда чуть лучше никакой, и даже полубоги не могут изменить законы физики. Жертвенные узлы горят, чернеют и валятся мертвыми листьями. Еще трое успевают преодолеть лишь полпути до забора, когда их нагоняет газ, достаточно густой, чтобы не сжечь, но убить. Остальные умирают в грязи, дергаясь в конвульсиях, и на маслянистой плоти играют отблески пожара, как пятна свечных фитильков. Тела трясутся от пуль, оборонные системы отыгрываются на целях теперь, когда те, наконец, ликвидированы.

Ядовитый ковер незримо удаляется в джунгли, желая прикончить любую худосочную жизнь, которая сумела уцелеть.

Лейтенант сглатывает, бледнеет от тошноты и неожиданных воспоминаний о таком древнем понятии, как военное преступление.

– Мы уверены, что это не против… – Она замолкает, не желая ставить под сомнение приказы старшего по званию. Но юридические тонкости ее не убеждают, а угрозу, воплощенную в поверженном враге, лейтенант оценить не способна.