Дэвид Вебер - Честь королевы

Но послу Лэнгтри незачем было лгать.

Она закрыла глаза, чувствуя тепло и тяжесть Нимица на своем плече, и вспомнила Курвуазье – таким, как она видела его в последний раз. Вспомнила лицо проказливого чертенка, блеск в голубых глазах. А за этими свежими воспоминаниями пришли другие, двадцать семь лет воспоминаний, и каждое резало глубже и больнее, чем предыдущее. Наконец, когда было уже слишком поздно, Хонор поняла, что так и не сказала ему, как она его любила.

А помимо потери ее мучения усиливало чувство вины. Она сбежала от него. Он хотел, чтобы она осталась, и отпустил только потому, что она настаивала. И из-за того, что «Бесстрашного» не было – ее, Хонор, не было здесь, – он вывел в бой единственный эсминец и погиб.

Это она виновата. Курвуазье в ней нуждался, а ее там не было – и это его убило. Хонор сама его убила, как будто сама выстрелила ему в сердце.

На мостике «Бесстрашного» воцарилось молчание, и все взоры обратились к женщине в капитанском кресле. В ее глазах чувствовалось потрясение последними событиями, начиная с внезапной атаки канонерок. Даже в глазах ее кота читалось отчаяние. Он присел на спинке ее кресла, поджав хвост и опустив уши, и только его тихий жалобный стон сопровождал катившиеся по щекам Хонор слезы.

– Какие будут приказы, капитан? – нарушил тишину Андреас Веницелос, и несколько человек вздрогнули, когда его негромкий голос прервал переживания капитана.

Хонор резко вдохнула; дыхание ее было неровным, и она распрямила плечи, сердито вытирая ладонью мокрое лицо.

– Готовьтесь к записи, лейтенант Метцингер, – сказала она со сталью в голосе, таким тоном, какого от нее еще никто не слышал, и офицер связи сглотнула.

– Записываю, мэм, – сказала она тихо.

– Посол Лэнгтри, – сказала Хонор тем же опасно ровным тоном. – Ваше сообщение получено и понято. Сообщаю, что моя эскадра уже участвовала в столкновении и уничтожила три ЛАКа, которые я теперь считаю принадлежащими Масаде. Мы получили повреждения, есть жертвы, но наша боевая мощь не пострадала.

Она снова сделал глубокий вдох, чувствуя обращенные на нее взгляды офицеров и матросов.

– Я продолжу движение к Грейсону на максимальной возможной скорости. Ожидайте моего прибытия на орбиту через… – она проверила экран астрогации, – примерно через четыре часа двадцать восемь минут с настоящего момента.

Хонор уставилась на экран, и краешек ее губ дернулся. В карих глазах горела железная решимость, закаленная на огне гнева и выкованная горем и виной, и голос ее был холоднее космоса.

– Пока у меня нет полной информации, детальные планы сформулировать невозможно, но вы можете сообщить правительству Грейсона, что я собираюсь защищать систему в соответствии с очевидными намерениями адмирала Курвуазье. Пожалуйста, подготовьте для меня полное досье. В частности, мне потребуется немедленная оценка оставшихся у Грейсона военных возможностей и назначение офицера связи к моей эскадре. Я встречусь с вами и старшим офицером Грейсона в посольстве через десять минут после прибытия на орбиту Грейсона. – Харрингтон закончила.

Она выпрямилась, уверенно и упрямо, и ее решимость передалась команде. Они не хуже своего капитана знали, что весь грейсонский флот, даже если он совсем не пострадал, будет бесполезен против противника, которого она только что поклялась встретить. Скорее всего, кто-то из них или их друзей на других кораблях эскадры погибнет, а умирать никто не хотел. Но кто-то из друзей уже погиб, а на них самих напали.

Никто из офицеров Хонор не был протеже адмирала Курвуазье, но многие у него учились, и он был одним из самых уважаемых офицеров флота даже для тех, кто никогда не встречал его лично. Если был шанс расправиться с теми, кто его убил, экипаж был только рад этому.

– Запись готова, капитан, – сказала лейтенант Метцингер.

– Отошлите ее. Потом установите еще одну телеконференцию с «Аполлоном» и «Трубадуром». Удостоверьтесь, что у коммандера Трумэн и коммандера МакКеона есть копии сообщения сэра Энтони и подсоедините их к терминалу в моей комнате для инструктажа.

– Есть, мэм, – сказала Метцингер, и Хонор встала. По пути к люку в комнату инструктажа она оглянулась на Андреаса Веницелоса.

– Мистер ДюМорн, вахта ваша. Энди, пойдем со мной.

Ее голос был все еще резким, а лицо застывшим. Горе и вина рвались на волю, раздирая ее душу, но она отказывалась прислушаться. С этим успеется разобраться после охоты.