Роберт Уилсон - Мистериум

Она скормила ему сульфаниламид и аспирин и просидела рядом всю ночь. Когда Декс засыпал, она ложилась на диван на другом краю комнаты. Когда он просыпался, часто в бреду или с высокой температурой, она клала ему на лоб влажный компресс.

Она осознавала опасность своего присутствия здесь и опасность, в которой находился Декс. Прокторы словно ядовитые насекомые — безвредны, если позволить им заниматься своими делами в своём гнезде, но смертоносные, если их потревожить. Она помнила день, когда прокторы пришли арестовывать её мать перед тем, как её отослали к ренунциатам, и тот древний страх поднимался в ней, словно полые воды в дренажных колодцах памяти.

Укладывая на лоб компресс, она восхищалась лицом Декса Грэма. Он был красив. Она редко думала о мужчинах, которых знала, как о красивых или некрасивых; они были угрозами или возможностями, редко друзьями или любовниками. Само слово любовник звучало распутно, даже когда произносилось в уединении её мыслей. Её последним «любовником», если его можно так назвать, был тот паренёк Кампо. То было в старые времена, когда она была очень юна, ещё до принятия законов об идолопоклонстве. Её отец повёз семью на ежегодную гражданскую службу в Рим, где Храм Аполлона был украшен гирляндами и сам Епископ Рима озвучивал предсказания Пророчицы латинским гекзаметром. Линнет наскучил ритуал, и ей было тошно от вида убиваемых жертвенных животных. Она избегала служб и оставалась в парадейсах, где останавливались иностранные гости — или, по крайней мере, так она обещала родителям. На самом же деле она сбегала каждое утро и развлекалась катанием на автобусах и надземке; и она встретила Кампо, паренька из Египта, который приехал к святым местам с родителями, как и сама Линнет. Они вместе тратили свои скудные сбережения на трамвай, зоопарк и кафе. Он рассказывал ей об Александрии. Она ему — о Нью-Йорке. Тайно уединившись в дальней комнатке парадейса, они сняли друг с друга одежду. Её первая и последняя любовь, Кампо. На огромном пассажирском пароходе «Сардиния», направлявшемся в Нью-Йорк после завершения обрядов, мать Линнет поняла значение её молчания и мрачного вида. «Иногда мы встречаем Пана в неожиданных местах», — сказала она, пряча улыбку. — «Линнет, разве не прекрасны были фонтаны?» Линнет согласилась с этим. — «А песнопения в святилищах?» — О, да. — «А цветы, благовония и жрица на аксоне?» — Да. — «А тот африканский мальчик, с которым тебя видели?» — Да, Линнет полагала, что он был прекрасен тоже.

Она вспомнила солнечные дни на пароходе. Позади бурлит Атлантический океан, вдали виднеются ледяные горы, синие, как летний воздух, плывущие вдоль Гранд-Бэнкс. Ночью созвездия поворачиваются, словно мельничное колесо в небесах.

После этого её жизнь изменилась. Прокторы послали её заканчивать школу к Христианским Ренунциатам в их серый каменный приют в многоснежной Утике (в штате Нью-Йорк, не в Греции). Она носила серые одеяния, края которых мели пол, и изучала легионы христианских богов, архонтов, демиургов и суровых апостолов. И у неё не было любимого после Кампо, чья кожа так здорово пахла корицей и кедром.

Когда она была маленькой, мама говорила ей: «Бог, который живёт в лесу, живёт и в твоём чреве, и в твоём сердце». И она спрашивала себя: а не была ли на самом деле её упорная учёная карьера, её вторжение в мужские твердыни библиотек и архивов поиском этого изгнанного бога: поиском в мифах, селениях, лугах, святых местах? Кампо и Пан и Золотая Ветвь, думала она; всё, что она чтила, что должна была чтить и что чтить забывала.

Она ухаживала за Дексом, пока он метался в лихорадке, а за окном с тёмного неба падал снег.

На следующий день он проснулся и смог выпить плошку бульона, который Линнет разогрела над восковой свечой. Он был ужасно худ под кипой одеял (она мыла его губкой и часто меняла повязку), и она видела, какую непомерную дань собрали рана и лихорадка с его запасов жизненных сил.

Ей казалось, что он утратил часть своего недоверия к ней, и это было хорошо, хотя его глаза всё равно постоянно следовали за ней — пусть не с подозрением, а с любопытством — когда она перемещалась по комнате.

Она довольно часто отлучалась, чтобы поприсутствовать на людях. К вечеру она возвращалась. Когда Декс не спал, они разговаривали. Она задавала ему вопросы о книге про Гекльберри Финна.

Решение, которое Гек принял относительно Джима, представляет собой хорошо известную ересь. Сказать «ну что ж делать, придётся гореть в аду»… это как признать, что есть более высокий моральный стандарт, чем Церковь и Закон, и что этот стандарт доступен даже невежественному сельскому мальчишке… что Гек Финн лучше разбирается в добре и зле, чем, к примеру, проктор Бюро… в общем, людей сжигали и за меньшее.