Роберт Уилсон - Мистериум

— У меня довольно средние габариты и возраст.

— Комендантский час — не шутка. Вы видели, что происходит с нарушителями.

— Я видел тело Боба Сигрэма на телеге перед мэрией. Его племянница проходила мимо по пути в школу. В классе она рыдала три часа кряду. Я это видел. — Он нагнулся, чтобы завязать потрёпанный шнурок на ботинке, и Демарш невольно восхитился этим небрежным жестом. — Вы ради этого меня сюда привели? Чтобы вбить в меня немного страха Божьего?

Демарш никогда не слышал этого выражения. Он моргнул.

— Не думаю, что такое в моих силах, мистер Грэм. Но мне кажется, что иметь немного этого страха было бы благоразумно.

Да, он нахален, но опасен ли?

Демарш размышлял над этим вопросом после того, как отпустил Грэма. Он продолжал думать об этом, забираясь в постель к Эвелин.

Она беспокоилась насчёт этого разговора. Демарш полагал, что она считает его достаточно мелочным, чтобы ненавидеть Грэма из-за того, что тот был её любовником.

— Не злись на него, — сказала она. Будто злость имела к этому какое-то отношение.

— Я лишь хочу его понять, — ответил ей Демарш.

— Он не опасен.

— Ты его защищаешь. Это благородно, но неуместно. Я не хочу его убить, Эвелин. Моя работа — поддерживать спокойствие.

— А если он нарушает закон? Нарушает комендантский час?

— Именно это я и должен предотвратить.

— Ты не сможешь его запугать.

— Хочешь сказать, он туп?

Она выключила свет. На улице похолодало, и на оконном стекле появились полосы изморози. Тусклый свет уличных фонарей создавал переплетение теней на противоположной стене.

— Он не такой человек, — решилась Эвелин. — Он как-то рассказал мне историю…

— О себе?

— Да. Но он рассказывал будто о ком-то другом. Представим себе, говорил он, что жил как-то человек, и у него были жена и сын. И ещё представим, что он всегда был очень осторожен насчёт того, что делал и говорил, потому что он мог потерять работу, или что-то плохое могло случиться с его семьёй, а семья была для него главнее всего на свете. И вот, когда он был в отъезде, его дом сгорел вместе с его женой и ребёнком.

— Он потерял жену и сына в пожаре?

— Да. Но не это главное. Он сказал, что это было худшее, что может случиться с человеком — потерять то, вокруг чего вращалась его жизнь. Он сумел как-то это пережить, он продолжил жить дальше. А потом, говорил Декс, этот человек заметил странную вещь. Он заметил, что больше ничего не способно сделать ему больно. Что могло бы быть хуже? Смерть? Он встретил бы её с радостью. Потеря работы? Пустяк. Так что он перестал скрывать своё мнение. Он стал говорить правду. Он попадал в неприятности, но никакие угрозы больше для него ничего не значили. Больше никаких страхов. К примеру, раньше он терпеть не мог летать на самолётах, он страшно боялся — но это ушло. Если самолёт упадёт и он погибнет… что ж, его жена и сын уже через это прошли. Может быть, он найдёт их там, может быть, они его ждут. — Она содрогнулась. — Понимаешь? Он стал смелым почти случайно. И это вошло у него в привычку.

— Это произошло на самом деле? Он тебе именно таким показался?

— Кое-что пообтрепалось со временем. Это было очень давно. Но да, мне кажется, Декс именно такой человек.

Смел, подумал Демарш, но, вероятно, не опасен. Человек, которому нечего терять, нечего и защищать.

Позже, уже засыпая, Эвелин сказала:

— В городе стало больше солдат. Сегодня снова проехал полный грузовик.

Демарш кивнул, и сам уже почти уснувший. Он думал о Доротее. Он вспоминал лицо Кристофа с яркими, словно фарфоровые блюдца, глазами.

— Саймеон? С городом случится что-то плохое? Когда ты говорил по телефону…

— Тс-с. Это всё мелочи.

— Я не хочу, чтобы случилось что-то плохое.

— Ничего плохого с тобой не случится, — сказал лейтенант. — Я обещаю. А теперь спи.

Утром на земле было полдюйма снега. Сапоги Демарша поскрипывали на замёрзших тротуарных плитах, когда он шёл к машине; мокрый снег срывался с ветвей деревьев, когда он ехал в центр города, где демонтаж Ту-Риверс уже начался.

Конец осени в Ту-Риверс выдался переменчивым.

Утро частенько было обжигающе холодным; дневное небо — либо пасмурным, либо глубоким и густо-синим. Дым печей стелился над городом. Женщины в очередях за продовольственным пайком надевали длинные пальто или толстые мешковатые плащи; мужчины волокли ноги, накинув на головы капюшоны парок или натянув шапки на самые уши. Никто не задерживался на улице дольше необходимого.