Андрей Валентинов - Лейхтвейс

– Их нет? Совсем? – осторожно осведомился князь. Подеста фыркнул.

– Вам какие нужны? Серые, бесформенные и безгласные?

Остановившись на миг, безошибочно ударил фонарем в узкий переулок между двумя домами.

– Давайте покажу.

Спорить Дикобраз не решился, уж больно темно в переулке- ущелье. Фонарь Джузеппе Гамбаротта выключил, поэтому идти довелось практически на ощупь. Князь даже вытянул руку, чтобы не удариться грудью об угол очередной стены. Внезапно фонарь вновь вспыхнул, осветив маленький одноэтажный домик с уже привычным черным флагом у дверей. Тупик…

И снова – тьма.

– Прошу! – подеста остановился, протянул руку. – Чуть левее двери. Сейчас увидите.

Князь хотел уточнить, но почувствовал, как язык примерзает к нёбу. Есть! Серое… Еле различимое во мраке… Неслышное…

– Ну и как?

Глаза протирать не стал, смотрел и не верил. Неясный бесформенный силуэт как раз в рост человека, движется – и одновременно стоит на месте. Вот покачнулся… выпрямился… попытался шагнуть прямо к ним, непрошеным гостям…

– Прачечная! – рассмеялся подеста, включая фонарь. – Труба от котла под самой стеной.

Узкий желтый луч пробежался по камням, рассекая клубы дыма и замер как раз над помянутой трубой. Князь незаметно вытер пот со лба.

– Очень убедительно, синьор Гамбаротта. Одного старикана мы с вами поймали. А Белая Градива – из того же материала?

Подеста тяжело вздохнул.

– Думаю, тоже из паров – винных. Но если вы настаиваете… Давайте вернемся на площадь, к полуночи как раз успеем.

Теперь идти стало легче. Океан заметно обмелел, и князь с удивлением констатировал, что и сам угадывает дорогу. Лишь в дальнем укромном уголке души неслышно плескалась обида. Дикобраз с младых ногтей считал себя сугубым материалистом, но иногда так хотелось встретить нечто необъяснимое, невозможное. Увы! Труба от прачечной – никаких чудес!..

Дабы рассеять огорчение, он старательно смотрел под ноги, чтоб не угодить в очередную колею времен Цезаря Борджиа, а заодно вновь прокручивал в памяти слышанное в вечерних новостях. Мирные инициативы Дуче поглотили почти все время, и о визите Риббентропа в Париж диктор обмолвился походя. Очередной дополнительный протокол к договору о ненападении, укрепление взаимной безопасности, гарантии от провокаций со стороны третьих стран… Понимать можно как угодно, сам протокол, как и предыдущие, не разглашался. По предположениям экспертов, Франция окончательно отказалась от строительства новой очереди «линии Мажино», на этот раз вдоль бельгийской границы. Немцы в свою очередь обязались не увеличивать количество войск на западе. «Дружба, скрепленная кровью» пока не давала трещин.

…На одном из черновиков князь уже нарисовал простенькую схемку. Две стрелки, три квадратика, в центре того, что посередине – косой крест. Если в Италии случится нечто чрезвычайное, Рейх немедленно вспомнит о Тироле, а французы – о Транспаданской республике с центром в Милане. Страну ждет горькая судьба Чехословакии. Весь апениннский сапог «друзья» не проглотят, но от королевства может остаться одна подошва.

Чрезвычайное – то, что в выпуске новостей идет первой строкой. И начинаться строка будет с короткого слова «Дуче».

…Призраки подступили вновь, однако на этот раз уже не серые тени, ждущие своего часа у траурных флагов. Две чужие армии на границах – и ни одного союзника в целом мире. Кувалда всегда рисковал, однако на этот раз ставки слишком высоки.

«…Я выращу новую армию, народную, фашистскую, мне нужно только время».

Времени не было. Совсем.

Чумба-лилалей, чумба-лилалей, чумба-лилалей! Ла! Ла! Ла!..

Возле собора оказалось неожиданно светло. Луна, оторвавшись от крыш, была в самом зените, серебряный огонь, словно вырвавшись на волю, падал на старые камни. Мадонна Смуглолицая, сбросив груз веков, парила над истертой брусчаткой.

Близко подходить не стали, остановившись в полусотне шагов как раз напротив церковных врат. Подеста, мельком взглянув на светящийся фосфором циферблат своих наручных, дернул широкими плечами.

– Еще две минуты. Можем, конечно, обождать, но, думаю, картина ясна. Я поспрашивал наших стариков, и они очень удивились. Ни о какой Белой Градиве никто слыхом не слыхал.

«Не старушенция это, а баловство», – вспомнил князь.

– Это все Канди, – продолжал синьор Гамбаротта. – Он, конечно, не сумасшедший, но пьет изрядно. И к тому же скучает, работать не хочет, хоть я ему и предлагал неплохое место. А еще образованный человек! Прав, прав Дуче!..