Андрей Валентинов - Лейхтвейс

…Архытэктор Расстрэллян!

Двухэтажный дом, на первом предположительно семь комнат, второй этаж не используется. Охрана, периметр точно не установлен… Интересная деталь – в доме очень короткие шторы, чтобы за ними никто не мог спрятаться.

Товарищ Сталин отхлебнул хванчкары (совсем кофе остыл!), улыбнулся в усища. А ви как думали?

Любит товарищ Сталин «Ближнюю», только вот беда – знают про это враги. А это плохо! Поэтому имеется у товарища Сталина еще одна дача, вроде последнего патрона. «Дальняя»! Село Семеновское, лесная глушь. Бывает там лучший друг альпинистов нечасто, но регулярно. И не один, а с товарищами из Политбюро – с теми, кого не успел расстрелять. Именно там, от Кремля подальше, проводятся самые секретные совещания. Жаль только о самой даче известно очень мало, а об охране так вообще ничего. На карте обозначена, но приблизительно.

Не «жаль», а очень ха-ра-шо! Нет туда проклятым врагам ходу. И все-таки опаска есть. Шпионы – они всюду, посмотришь под стол, сразу трое сидят.

Товарищ Сталин трубку выбил (карандаш – на стол!), товарищ Сталин рюмку с вином отставил подальше (хороший кофе, молодец оберфёнрих!), товарищ Сталин думу думает.

Где хорошему человеку голову преклонить?

– Дон! Дон! Дон! Дон!.. – тяжело и мерно вещал колокол храма Мадонны Смуглолицей. – Дон! Дон-н! Дон-н-н!..

Медь имеет свой голос, раз услышишь, не спутаешь. Кладбищенский звон чист и ярок, как безгрешная душа, возносимая ангелами в Небеса. Кампанила старого собора звучит иначе, хрипло и протяжно, словно само Время говорит через колокольный металл. За каждым ударом – эхо долгих веков.

– Дон! Дон-н! Дон-н-н!

Народу на главной площади изрядно, даже побольше, чем в прошлый раз. Теперь пришли и женщины – в черном, как и положено им с давних времен. Они стояли поодаль, не смешиваясь с мужьями и братьями. Те, тоже в темном, обступили собор густо слитной толпой. Стояли молча, ожидая, пока отзвонят.

Между толпой и ступенями храма – жидкая цепочка карабинеров. Без оружия, негоже с ним приближаться к Дому Смуглолицей. Там же и синьор бригадир, в плаще и парадной треуголке. Мундир вычищен, пуговицы надраены, усы в фиксатуаре, словно у циркового дрессировщика.

Двери храма слегка приоткрыты. Возле них – служка в светлом праздничном облачении.

– Дон! Дон! – угрюмо и упорно все повторял и повторял колокол. – Дон! Дон-н! Дон-н-н!

– Надеюсь, обойдется, – голос подесты прозвучал не слишком уверенно. – Рискну повториться, дорогой князь, но здешний народ прямо-таки пропитан суевериями. Недаром говорят, что Господь наш задержался в Эболи. О Нем тут и вправду редко вспоминают.

Джузеппе Гамбаротта нашел себе место как раз между карабинерами и толпой. Его окружал десяток крепких парней в черных рубахах, тоже без оружия, но с дубинками при поясе. Двоим из них и попался Дикобраз, рискнувший выбраться в первый ряд. Заметили! Подеста кивнул, и князя, взяв под белы руки, очень вежливо представили пред начальственные очи.

– Мне с вами, знаете, как-то спокойнее, – пояснил свою настойчивость синьор Гамбаротта. – Посмотришь на вашу скептическую усмешку и сразу вспоминаешь служебный долг. К тому же видно отсюда получше. И охрана, мало ли что? День сегодня, как видите, непростой.

– Дон-н-н! – басовито и серьезно подтвердил колокол с кампанилы.

Медный глас и привел князя на гору Кавеозо. С утра гостиница опустела, исчез даже хозяин, оставив ключи полуслепой старухе из соседнего дома. Когда и куда отбыла княгиня Руффо ди Скалетта, не знал никто, даже следов от авто не осталось. Дикобраз побродил по пустой улице, постоял на том месте, где они в последний раз говорили. Ни о чем не думалось, ничего не хотелось. И тут он услыхал колокол. Перекрестился, немного подумал – и зашел в номер за шляпой.

– Плохо, что в непоказанное время, – вздохнул подеста. – Многие старики были против, но мне пришлось разрешить, слишком уж шумно требовали.

– В какое время? – думая совсем о другом, поинтересовался князь. – Непоказанное? В каком смысле?

В приезде жены было что-то странное, даже пугающее. Беттина, сколько он ее помнил, никогда не интересовалась политикой и уж точно не стала бы рисковать в таком неверном деле. Хотела помочь? Но она ничего нового не рассказала. Обещала взять письмо, но уехала, даже не попрощавшись.