Андрей Валентинов - Локи

А вот Гиммлеру и его «черным» такое придется очень не по душе. Старый надежный внутренний враг ускользает, под вопрос ставится само существование СС. Если бороться не с кем, зачем столько хорошо оплаченных борцов?

– Командир, мы здесь!

Лонжа оглянулся. Дезертир Запал и еще один парень, воевал в Трансильвании. «Красный», кличка Любек, камрады за него ручаются. Другие не хуже, но этот – спелеолог со стажем.

– Сегодня, командир? Или поспишь после караула?

Спать и в самом деле хотелось, но Лонжа упрямо тряхнул головой.

– Сегодня! Толкнешь меня в полночь, пару часов подремлю… И достань комбинезоны, а то потом форму не отстираем.

Фельдфебель, кивнув, пристроился рядом. Статью уже дочитали, камрады готовились сцепиться в прениях. Дух партийный собраний неистребим.

– Думаешь, это серьезно? – поинтересовался Запал.

Лонжа пожал плечами.

– Увидим. Если серьезно, Гиммлер должен ответить.

Из подземелья выбрались уже под утро, грязные, в синяках и ссадинах, но довольные. В последнем коридоре, перед железной дверью, ведущей в подвал одного из пустующих зданий, бывшего продовольственного склада, Любек-спелеолог при свете фонарей еще раз просмотрел наскоро начерченный план. Кивнул, спрятал в нагрудный карман.

– Порядок!

Комбинезоны сняли у самого входа, там же и оставив. Чужие не найдут, дверь оказалась с хитрым замком. Пока сами открыли, три дня прошло.

Шинели, пилотки, ремни… Фельдфебель посветил фонарем.

– Уходим по одному. Любек – ты первый, я последний, у меня ключ…

И не выдержал, засмеялся.

– Поймают, скажу, что по девочкам бегал.

– Так здесь же девочек нет, камрад! – удивился «красный».

– Значит, бегал и не нашел.

Любек исчез. В подвале темно, но фонарь лучше не включать. Не заблудишься, лестница точно направо. Часового при входе нет, только бы у казармы не попасться.

– Рихтер, пошел!

Лонжа шагнул в сухую прохладную тьму. Спелеолог пригодился, сами бы до сих пор блуждали под землей. Те, что строили подземелье, не озаботились поставить указатели.

Лестница… Дверь… Смотрим налево… Направо…

Вперед!

Остановился только у входа в казарму, что-то насторожило. Дневальный предупрежден, отвернется, возле дверей никого нет, разве что Домучик в кустах прячется, личный сыск ведет. Но и это не страшно, одной веревочкой связаны…

Рискнуть? Всего несколько шагов, а там по коридору и налево. Шинель скинуть прямо на койку, затем сапоги…

– Ну, что, Р-р-рихтер? Попались?

И вырос пред ним Столб в красе и силе своей. Прямо из черной тени соткался – темной недвижной горой.

– Тр-р-ретью ночь бегаете? Я тер-р-рпел, тер-р-рпел, но надо и мер-р-ру знать!

Лонжа невольно усмехнулся.

– Это как посмотреть, господин обер-фельдфебель. Может быть, я попался, но, может, и совсем наоборот.

Гора горько вздохнула.

– Дожил! Или не вижу, что с пистолетиком бегаете, гефр-р-райтер? Неужто будете стрелять в бр-р-рата-солдата?

– Не буду.

Приложил руку к пилотке, четко, по уставу и спокойно прошел мимо, даже не оглянувшись.

…Над замком гремела поздняя ноябрьская гроза. Старые камни поливал дождь, молнии рассекали низкое, закутанное в тучи небо, гром сотрясал башни. Стихия, вырвавшись на волю, явила свою мощь. Камень, вода, небо и белый огонь стали единым целым. Смирись, человек!

Король стоял недвижно, подставив лицо тугим холодным струям. Только здесь, в самом центре бури, он был по-настоящему свободен. Дневная суета, надоедливые министры, подлецы в расшитых придворных мундирах – все это исчезло, унеслось с порывами холодного ветра. Король улыбался.

Свободен!

…Вот только живот по-прежнему болел. Игла в печени стала уже привычной, но сегодня боль разошлась не на шутку. Не уйти, не спрятаться даже в сердце грозы. И улыбаться совсем не хочется.

Разве он свободен?

Локи помотал головой и, не открывая глаз, привстал, упираясь рукой в жесткий матрац. Как себя ни успокаивай, а боль-предчувствие никогда не обманывала. Плохи дела! Вроде бы все устоялось, в колею вошло, а все равно – плохи.

Он присел, нащупав ладонями нары, но веки размыкать не спешил. Ничего там хорошего нет и быть не может. Серая тьма в камере, приоткрытая дверь в коридор, где тускло горит лампочка, соседи, уже успевшие до смерти надоесть. Скоро подъем и новый день, а он толком и не поспал. Лежал, вспоминая счастливые вольные деньки, пытался найти выход. Однако память в подлости своей подкидывала один эпизод горше другого, выход же из «бублика» только один, и тот ногами вперед.