Подойдя на цыпочках по ковру, он приглушил еле слышную музыку. Девочка открыла глаза и села, выпрямившись. Направившись к дивану, он поднял с ковра её плюшевого медведя и, положив его с одной стороны, с другой сел сам.
— Татьяна, — спросил он с грубой нежностью, — почему ты — ничто?
Никакого ответа. Ни малейшего признака, что она живёт рядом с ним, дышит и разговаривает.
— Это потому, что у тебя никого нет?
Молчание.
— Никого из близких? — Настаивал он, чувствуя нечто близкое к помешательству. — Даже котёнка?
Она посмотрела на свои туфли, громадные глаза были чуть прикрыты бледными веками. Никакой реакции не последовало.
Вот она, горечь поражения. В отчаянии он перебирал пальцами, как человек на грани нервного срыва. Фразы путались в голове.
«Я — ничтожество».
«Мой котик… они выбросили его».
Его взор слепо блуждал по комнате, пока разум бесплодно кружился у этой стены молчания в поисках входа. Или там не было никакого входа?
Был.
Он отыскал его совсем неожиданно.
Помимо воли он пробормотал:
— Я очень, очень маленький, я должен быть среди взрослых. Всю жизнь меня окружало много людей. Но у меня не было ни одного человека. Ни одного, кто был бы по-настоящему моим. Ни единого. И я тоже, я — ничтожество.
Она погладила его по руке.
Потрясение было грандиозным. Поражённый сверх всякой меры, он посмотрел туда, где только что была её рука, спешное отступление. Пульс тяжело застучал в висках. Что-то внутри него быстро становилось слишком большим, чтобы удерживать это внутри.
Он схватил её и посадил на колени, обнял, зарылся в шею, тёрся у неё за ухом, гладил своей большой ладонью по её волосам. И всё время укачивал, мурлыча неразборчивые слова, обозначавшие колыбельную.
Она плакала. Она ещё никогда не плакала. Не так, как взрослые женщины, подавленно, скрывая слёзы, но как ребёнок: мучительными рыданиями, которые вырывались из неё помимо воли.
Её руки обвили его шею и сжимались с новой силой, пока он качал её на коленях и гладил по волосам, называл её «детка» и «дорогая», издавал всякие глупые звуки и слова.
Это была победа.
Не напрасная.
Полная победа.
Перевод: С. Фроленок
Робот был сотворён по образу и подобию человека с потрясающей, достойной лучшего применения изобретательностью. Куда до него всем этим персонажам в любом из музеев восковых фигур! Если судить только по внешним данным, то он выглядел даже человечнее тех, кто его породил.
Возьмём, к примеру, одного из них — Шпайделя: этакий лысый тип, с заострённым черепом, жилистой шеей, орлиным носом и глазами, окаймлёнными красным ободком. Ни дать ни взять — живое воплощение какого-нибудь стервятника. Но в то же время он обладал проницательным, творческим, достаточно дисциплинированным умом, чтобы считаться выдающейся личностью.
Или его коллега и, так сказать, соавтор робота, Вюрмсер: неуклюжий толстяк с отвисшими щеками и брюшком. Но какой, однако, острый ум! Если он и не дотягивал до гения, то уж близок к нему был точно.
Робот, вытянувшийся как по стойке «смирно» в центре комнаты, был неопровержимым доказательством их выдающихся способностей. На вид — вылитый молодой коммерческий агент, застывший сейчас в полной неподвижности. Он был лишён каких-либо особых, выразительных чёрт, выглядел заурядным и банальным. Это-то и было наиболее характерным для него — всё обыденно, от кожаных ботинок на каблуках до специально созданной человеческой кожи на лице и ничем не отличающихся от человеческих волос на голове.
Рост, габариты тела, черты лица — всё относилось к числу наиболее распространённых. Его самое подробное описание подходило бы ко многим людям и в любом месте… как, впрочем, и было задумано. И даже его имя как нельзя лучше соответствовало его внешности. Его звали Уильям Смит.
Опершись о край стола, Шпайдель придирчиво рассматривал робота.
— В соответствии с замыслом он будет часто летать на самолётах, чтобы быстро перемещаться с одного места на другое. И это пока его слабое место. Тяжеловат.
— Укажи, как можно облегчить его оснастку, и мы начнём всё с нуля, — с сарказмом парировал Вюрмсер.
— Любое изменение автоматически уменьшило бы его КПД. Ты это знаешь не хуже меня.
— Так оно и должно быть, — несколько устало заметил Вюрмсер. — Семь лет мы вкалывали, забраковали двести сорок экспериментальных моделей, прежде чем добились нужного качества! Иногда меня мучат кошмары, что все они лихо отплясывают джигу своими, сродни слоновым, ногами на моём поверженном теле.
Читать дальше