В Бирюк - Венец [СИ]

— Мучить будешь? Резать, рвать? Наслаждайся…

— Чем? Мучениями твоими? Так мне чужая мука не в радость. Да и благодарен я тебе. Те два месяца в твоей усадьбе… когда я тебе кобру показывал, а ты меня шелковым делала… как ты меня тогда по яйцам… как кузнеца тогда прирезали… Хороша наука была. Без неё… в первом буераке сдох бы. Впору научение твоё пришлось.

Я снова оглядел опочивальню, похлопал рукой по постели.

— Место хорошее, памятное. Я тогда тут лежал, а ты, там, за дверью, громко внуку втолковывала. Про меня. Что ни в воду, ни в землю нельзя, только в болото.

— Так ты знал?!

— Знал. Ты ж и рассказала. Глуховата ты, Степанида, орала громко. Так что, всё сама, всё сама.

— Так ты… ты холоп беглый?!

— Ну-ну-ну. Не скачи, брюхо лопнет. Был холоп беглый, стал Воевода Всеволожский. «Зверь Лютый» слышала?

— Это который ворота Лядские открыл?!

— Точно. Открыл изнутри. Войдя в город по твоему, Степанида, ходу подземному. По которому меня на смерть по воле твоей выводили. Юльку-лекарку помнишь? Там, в норе той, ныне повстречались. Лежит. Высохла с тех пор. Сколько лет прошло, а не гниёт. Может, святая? Ты, часом, за душу её не молилась?

Она злобно смотрела на меня, не реагируя на подначки.

— Юлька-то высохла, а ты-то сгниёшь. Быстро. Часа через два-три по смерти — смердеть начнёшь. Гнили в тушке твоей многовато.

— Ну, из-з-звини. Коли трапезу твою духом своим смертным переш-ш-шибу.

Мда… Ни раскаяния, ни послушания от неё не добиться. Попробуем сотрудничество.

— Ни убивать тебя, не иначе извести — у меня желания нет. Однако же место в тереме ты занимаешь, уход за тобой нужен. Посему… А сослужи-ка ты мне службу. Боярыня Степанида свет Слудовна.

Она вдруг начала кашлять и колыхаться. Не сразу понял: это не приступ болезни, это приступ смешливости. Даже слёзы выступили. От злого хохота.

— Ну ты и сказанул, ну ты и ляпнул! Холопу беглому охота хозяйку прежнюю на посылках иметь? Ха-ха-ха. Бестолочь плешивая! Я ж теперь не на что негожая! Вовсе! Колода. Бурдюк с водицей гнилой. Дурень! Как же я тебе послужить могу? В ведро поганое нагадить втрое, тебе в удовольствие?

Радостный оскал с немалой дозой презрения.

Запоминай, Ванюша. Вот человек, хоть и баба. Уже одной ногой в могиле. Беспомощна и безнадёжна. А всё пытается уесть врага. Пусть победителя, но все равно — восторжествовать. Хоть бы и болячкой, скорой смертью своей. Помирает, а гордыня — из ноздрей паром клубами летит. Ни кнут, ни пряник на неё не подействуют. Ей уже ничего не страшно и ничего не интересно.

Ой ли? Так ли уж ничего?

Я ласково улыбнулся в ответ.

— Ноги не ходят, брюхо болит. Но сама-то — в памяти, в разуме. Ты, Степанида, большую жизнь прожила, с самим Мономахом на постели кувыркалась. Все последних полста лет дела Киевские на твоих глазах прошли, во многих ты и сама… не со стороны глядела. Пришлю писаря. Будешь вспоминать.

— Х-ха. Для тебя? Не буду.

Как говаривал Адам Смит в 1776 году: «Мы получаем наш ужин не потому, что мясник, пивовар и пекарь — бескорыстные добряки, а потому что это выгодно им самим».

Что Степанида не из «бескорыстных» и не из «добряков» — зуб даю. А вот насчёт её выгоды…

— Для себя. С твоей подушки уже крышку гроба видать, а ты так и не поняла. Самое главное для тебя — ты сама. Вот помрёшь, и что от тебя останется? Смрада облачко на часок? А так… слова твои записанные, мысли, дела, люди, с кем ты встречалась. С кем любилась или резалась.

— Ишь ты, об памяти моей заботник. А тебе-то на что? Вот только не ври, что ради милости божьей доброе дело сделать вздумал.

— Не вру. Мне, Степанида, врать Богородица заборонила. Потому скажу прямо: мне интересно знать про нынешних людей киевских. Кто чем дышит. Кто чью сторону держит. Кто на что годен.

— Во-от. А то благодетелем прикинулся…

— Брось. Какие уж тут благие дела, тут бы неотложные исполнить. Поесть бы да до ветру сходить. Сегодня, к примеру, ещё не успел. Ни того, ни другого. Спасибо, что напомнила. А насчёт чего вспоминать… То, что мне интересно. Хоть новое, хоть давнее. Ты много чего такого знаешь. А не будешь… отрежу твоему Прокопию голову, и вон там, в ногах, поставлю. Или к стенке прибью. Повыше. Чтобы лучше видно было. Ладно, хватит мне уж с тобой лясы точить.

Боярыня Cтепанида Слудовна умерла через пару недель. В своей постели, в заботе и холе. От печали, от досады. От возвышения её прежнего «подарочка новогоднего». От гибельности допущенных ею тогда, девять лет назад, ошибок. Ведь могла же эдакую силищу в свою телегу впрягсти! А не разглядела.