В Бирюк - Венец [СИ]

Указал Ноготку на несвоевременность «зачистки» Поруба: нам тут нужен не «порядок» сплошняком, а «интересные персонажи» выборочно. Остальных… пускай Боголюбский разбирается. Поруб — общественное достояние, а кто у нас глава общества? «Интересных» перетащить в усадьбу Укоротичей. Для дальнейшей с ними работы.

Ноготок снова вздыхает уныло:

— Да как же… с одного взгляда определить-то… чего у убогого на уме?

— Я тебя даром кормлю?

Нарвался? Извини, но мне нынче не до политесов.

— Ну, хоть Агафью пришли. Она-т сходу скажет: кто врёт, а кто… ошибается.

— Если ты им всем главы поотрубаешь — я переживу. А если от этих… бесед у Агафьи сердце разорвётся…

— Да я понимаю… О-хо-хо… А там, в усадьбе, место-то как?

— Посмотри. Да я и сам гляну.

Нет, не так я представлял себе возвращение в эти… «родные пенаты». Без преувеличения — «родные». Даже — родильные. Меня здесь так изменили… можно сказать — заново родили. Место моего ужаса. Место моего рождения.

За прошедшие в «Святой Руси» годы я много раз вспоминал ту неделю. Которую провёл здесь. Которую мной провели здесь. Вскакивал от ночных кошмаров, мучился «остроумием на лестнице». Как бы я, сильный, красивый и гордый, лихо выхватил бы из-под лавки какой-нибудь «Утёс» или «Печенег»… да хоть бы паршивенький парабеллум! — и их всех… тра-та-та… или — бах-бах-бах… И вытираю устало пот от праведных трудов.

«Трудов» — в деле защиты прав на свободу личности, совести, печати, собраний, на священность собственности и независимость судопроизводства, на труд и отдых, бесплатное медицинское, всеобщее начальное, прямое, равное и тайное, избирать и быть избранным, восьмичасовой рабочий, оплачиваемый по беременности и прочие… родину и свободу.

«Не так представлял…» Никак не представлял! Только огнемёт в руках. Не «Шмель», а что-нибудь времён Второй мировой. Ревущий на конце ствола факел, длинный, лижущий всё здесь, язык огня… ряд сменных емкостей под рукой…

Со временем оно как-то отступило, но спать в подземельях до сих пор… избегаю.

Тот вход. Пол-избы, в которую меня притащили. «Бегом-бегом». Местный слуга Прокопий и Юлька. Гадина-лекарка-работорговка. Ныне покойная и уже нетленная. Тут мужики какие-то сидели. Прокопий сказал одному: «Саввушка, боярыня велела…».

А я… Какой же я был глупый! Ведь уже и продали меня, и торг был, и ошейник кузнец надел, и поздравил: «Здрав будь хлоп коротецкий. С гривной тя».

Как полено берёзовое — ничего не понял. Возмущаться начал. Права качать. «Права человека и гражданина». Чегой-то меня как мелкую шавку, за шиворот таскают?! Я человек и звучу гордо! А я уже не человек. Уже — холоп. Раб. «Орудие говорящее». Меня следует откармливать. Выпасать. На вязку водить… Дрессировать. Типа: Сидеть! Лежать! Рядом! Фу!

Я-то решил, что меня здесь дурят. А здесь… Дурят — свободных. Среди свободных встречаются лохи. А скотинке — просто указывают. Скотинка бывает послушная, «добрая» или брыкливая, бодливая. Как я себя и повёл.

Решил показать: лох — не здесь. И ведь правда: «я — не лох». Я здесь — быдло. С неизвестной в тот момент, даже не представимой, прежде совершенно отсутствующей вообще в поле существующих идей, о чём хоть бы подумать можно, труднодостижимой целью в жизни: стать «милым домашним питомцем».

Забавно: я тогда даже мечтать правильно не мог. Представить, что в моих условиях «верховой холоп» — второй, после царства божьего, уровень счастья…

Саввушка тогда одному из местных кивнул. Тот меня за шиворот — цап. У меня платок совсем на глаза съехал, ничего не видать. И потащили. Одна дверь, лестница вниз, другую дверь нараспашку мной вышибли, снова лестница. Из шубейки вытряхнули, платок содрали. И пинком — вперёд, лбом в стену, в бревна. Сзади дверь — стук, засов — грюк. И — космос.

Ванечка, хочешь быть космонавтом? — Бр-р-р…

Экспериментально установлено: не хочу. Совсем.

Да-а… круто меня тогда… Обломинго до крошева.

И вот это подземелье я хорошо помню. Бревенчатая стена, на ней икона. Спас. Суровый мужчина смотрит строго, вытянув вперёд руку с крестным знамением. Под иконой — плеть. Двойной черно-красный шнур с узелками, короткая рукоятка, свёрнуто в кольцо. Символ истинной веры, символ великой силы. Земной и небесной. Власти над душой, власти над телом. Власти надо мной. Всеобъемлющей, необоримой и безграничной. Господа. Господина. Хозяина. Создателя и владетеля. Всего.

«Всё — в руце божьей». И плеть — тоже.