Андрей Арсеньев - Хадур

Сейчас же наша квартира покрылась мраком. Это не плод моего воображения. Я заметила это еще с того дня, как твоего отца предали земле. С каждым днем квартира становилась темнее, а как только посадили тебя, мрак постепенно окутал всю квартиру. У меня постоянно раздвинуты шторы, но дневной свет упорно не проникает в комнаты. Я потратила уйму денег на люстры и светильники и еще больше уходит на счета за электричество, но в квартире все равно темно. Я так больше не могу.

Постоянно я ощущаю чье-то присутствие, кто-то смотрит на меня сквозь эту темноту, но я не могу разглядеть его. Я уверена, что это Виктор, я думаю, что ему нужна я, и я пойду к нему. Максим, я люблю тебя и понимаю, что сейчас ты считаешь меня сумасшедшей, но я так больше не могу! Я передвигаюсь по собственной квартире на ощупь, и на меня постоянно кто-то смотрит. Твой отец. Я уже в этом не сомневаюсь. Больше всего я боюсь, что во мраке его холодные руки схватят меня за шею и начнут душить. Но твой отец всегда любил меня и я не могу представить его руки, сжимающие мою шею. Я сама пойду к нему.

Я купила несколько упаковок «Клонидина» и бутылку дорогущего вина, так что уйду я быстро. Прости, сынок, и знай, что я тебя не бросаю, просто я так больше не могу. Сейчас я сижу на «почте» и пишу тебе последнее письмо, я не буду отправлять его, надеюсь, что когда мое тело обнаружат, то письмо передадут тебе.

Я люблю тебя. Я люблю тебя!

26. 08. 2007 г .

Вот так. Максим сидел три года в тюрьме и знал, что его кто-то ждет на воле. Что родная мать любит и ждет. Он, конечно, не винил свою маму, ее можно понять. Сперва в ужаснейшей аварии погибает любимый муж, после чего единственный сын начинает пить, а затем садится в тюрьму. Вполне естественно, что женская психика не выдержала такого количества трагических событий, и сознание начало рисовать различные мрачные образы. Читая последнее письмо матери, Максим словно прочувствовал то безумие и сумасшествие, которые одолевали ее, когда женщина находилась одна в пустой квартире. Но он все равно не мог не злиться на мать, хотя она и просила об этом в письме. Максим в порыве злости сжег письмо но, когда последний кусочек бумаги облизнул язык огня и белое стало черным – он пожалел о содеянном. И будет жалеть до последнего своего вздоха.

Максим понял, что не хочет возвращаться в пустую и мрачную квартиру, а единственный верный выход из любой проблемы – поступить так же, как поступила его мать. Кто-то назовет это глупостью, кто-то – отчаянием, но в тот день Максим впервые задумался над высказыванием: «человек, которому нечего терять», и понял, что сам стал именно таким. Он не чувствовал никакой жалости или отчаяния, вообще, ничего не чувствовал. Было только желание умереть, потому что дальше не для кого жить.

В тот же вечер Максим стащил ложку в столовой, из-за чего поднялся большой шум в колонии, но ему хватило ума украсть ложку с чужого подноса. Того заключенного, у которого не досчитались столового прибора, – увели в карцер, и у Максима на мгновение проснулась совесть, принялась звонить во все колокола, но через секунду все затихло. Максим знал, за что сидит тот человек и даже ощутил толику расстройства из-за отмены смертной казни. Несколько дней он точил ложку о сырую бетонную стену и надеялся, что кусок алюминия хоть чуть-чуть станет похож на лезвие ножа, но этого так и не случилось. Получилась лишь обшарпанная алюминиевая ложка, но теперь вполне пригодная для того, чтобы разодрать кожу и вены. Сокамерники видели, чем занимается Максим, но человек пытающийся смастерить из столового прибора орудие убийства – вполне обыденное зрелище для тюрьмы.

Как только Максим решил, что нож готов, то в первую же ночь и испробовал его. После того, как объявили отбой, он лег на свою шконку и начал выжидать, пока заключенные разбредутся по своим местам и затихнут. Когда в камере наконец-то наступила тишина, и послышался первый храп – Максим решился. Он выудил из глубин матраса заточку и, собравшись с мыслями, поднес ее к запястью, где под тонким слоем кожи проложены артериальные магистрали. Он надавил заточенной стороной ложки на кожу и с силой резанул по венам. Это оказалось больно. Будь у парня заточенный нож или бритвенное лезвие, то, возможно, боль оказалась бы менее заметной, но грубый алюминий буквально раздирает кожу и рвет вены, как пила – гитарные струны. Густая кровь полилась из пореза, и Максим обратил внимание, как по матрасу расплывается темное пятно. Казалось, что оно расползается с невероятной скоростью. Затем черная кровь полилась на пол, и лужа становилась все больше и больше, постепенно стены и потолок растворились. Когда камеру окутал холодный непроницаемый мрак, Максим провалился в сладкую смертельную дрему.