Морье Дю - Паразиты

- Либо закрыть ставни, либо мне придется весь день просидеть в ванне, подставив живот под холодную струю, - сказала Фрида. - Не мешай, Найэл. Сегодня слишком жарко.

- Слишком жарко никогда не бывает, - возразил Найэл.

Фрида потащила его к роялю.

- Давай, давай, малыш, делай, что тебе говорят, - сказала она.

Он протянул руку к плитке таблеронского шоколада на крышке рояля, разломил ее пополам, чтобы за каждой щекой было по куску, рассмеялся и стал играть.

- Надсмотрщик, - крикнул он через плечо, - противный надсмотрщик.

Стоило Фриде выйти из комнаты, как Найэл тут же забыл о ней, и все его мысли сосредоточились на том, чего он хочет от рояля. Фрида постоянно бранила его за ленность. Он ленив. Он хочет, чтобы рояль сам работал за него, а не наоборот. Фрида не уставала повторять, что ничего не дается без труда и усилий. Папа тоже это говорил. Все это говорили. Но если все выходит так легко и просто, какой смысл доводить себя до изнеможения?

- Да, знаю, первая песня тебе удалась, - сказала Фрида, - но на этом нельзя успокаиваться. К тому же ты должен запомнить, что жизнь песни, имеющей успех, коротка. В лучшем случае месяца два. Ты должен работать, должен добиться большего.

- Я не честолюбив, - возразил Найэл, - хотя, нет, если бы это была настоящая музыка, я был бы даже очень честолюбив. Но ведь я занимаюсь настоящим вздором.

И через час, через два она появлялась совершенно неожиданно, из ниоткуда - песня, которую было невозможно не запеть, песня, которая творила что-то несусветное с вашими ногами и руками. Как просто, как чертовски просто. Но это не работа. Это крик старьевщика, который шарит палкой в сточных канавах; сердитый голос угольщика, который говорит "Эй, эй" и натягивает позвякивающие возжи, когда его лошадь спотыкается о камни мостовой.

Песня билась о потолок, отражалась от стен. Выпускать ее на волю - это забава... это игра... Но записывать ее Найэл не хотел. Не хотел утруждать себя и корпеть над записью. Почему бы не пригласить кого-нибудь другого и не заплатить ему за часть работы? Так или иначе, но после того как он сочинил песню, сыграл и спел ее себе и Фриде раз пятьдесят - такова была его система - она ему надоедала, надоедала до тошноты, и он больше не хотел ее слышать. Для него песня закончена. Пилюля принята, она оказала свое действие, и значит о ней можно забыть. Конец. Что дальше? Все, что угодно? Нет. Просто облокотиться на решетку балкона, подставить спину солнцу и думать о foie de vedu, который подадут на ленч.

- Сегодня я больше не могу работать, - сказал он в половине второго, доедая последнюю редиску. - Нельзя так обращаться с животными, кроме всего прочего наступила сиеста. Во время сиесты в Париже никто не работает.

- Ты очень хорошо потредился, - сказала Фрида, - и я тебя отпускаю на день. Но сыграй мне еще раз, всего один раз. Я больше не старая учительница, которая старается натаскать ученика. Я хочу послушать твою песню из чисто сентиментальных чувств, ведь я люблю ее и люблю тебя.

Найэл снова пошел к роялю и сыграл для Фриды, а та сидела за столом, роняя пепел сигареты "Честерфилд" в тарелку, где совсем недавно лежали редис и кусок сыра grayere и, закрыв глаза, подпевала своим хриплым голосом, как всегда немного фальшивя, что, в сущности, не имело значения. Играя, Найэл смотрел на Фриду и вдруг подумал о Марии, о том, как слушала бы его песню Мария: она бы не сидела, застыв на стуле, не курила бы сигарету над остатком ленча, но, улыбаясь, стояла бы в центре комнаты. И вот Мария передергивает плечами, поднимает руки и говорит: "Я хочу станцевать ее. Что проку просто стоять и слушать. Я хочу танцевать".

Для того-то и написана эта песня, потому она и получилась такой, такой родилась у него в голове. Не для того, чтобы ее пели, не для того, чтобы звучать отдаленным эхом в хриплом голосе Фриды или кого-то другого, но для того, чтобы ее танцевали два человека, слившись в дином движении как он и Мария где-нибудь в старой дальней комнате на последнем этаже никому неведомого дома... не в ресторане, не в театре. Найэл перестал играть и закрыл крышку рояля.

- На сегодня хватит, - сказал он. - На центральной станции отключили газ. Пойдем спать.

- Можешь поспать два часа, - сказала Фрида. - После чего тебе придется надеть рубашку и брюки, но только не рваные. В пять часов мы выпиваем с друзьями.

В том-то и беда, что у Фриды слишком много знакомых. Всегда приходилось сидеть в кафе за столиком и разговаривать с уймой людей. Большинство из них были французы. А Найэл так же ленился заниматься французским, как ленился записывать на бумагу рождающиеся в его голове звуки. Фрида одинаково свободно владела обоими языками, она могла часами тараторить, обсуждая музыку, песни, театр, картины, все, что придет в голову, а ее друзья, сидя тесным кружком, смеялись, разговаривали, пили бокал за бокалом и рассказывали бесконечные истории ни о чем. Французы слишком много говорили. Все они были остряками, все raconteurs*. Слишком многие фразы начинались с Je m,en souviens**... и ca me fait penser...*** И не было им ни конца ни края. Найэл молчал, полузакрыв глаза, откинувшись на стуле, пил пиво со льдом, время от времени бросал на Фриду хмурые взгляды, дергал головой и глубоко вздыхал, но она не обращала на его знаки ни малейшего внимания. Она продолжала разговаривать, зажав в зубах мундштук и посыпая стол пеплом; затем кто-нибудь произносил нечто такое, что присутствующим казалось особенно смешным, все собравшиеся откидывали головы, стулья скребли по полу, смех звучал еще громче, разговоры лились более оживленно.