Дэвид Зинделл - Экстр

Хайдар, Чандра, Анёвай, Чокло — нет, нет, нет, нет!

Данло, плавающий в пылающем небытии алам аль-митраля, не видел больше лиц мертвых Архитекторов — их заменили мерцающие образы мужчин, женщин и детей, которых он слишком хорошо помнил. Они образовали около него большой круг, держась за руки, и манили его к себе. Данло и не считая знал, что в этом кругу восемьдесят восемь благословенных душ. Он помнил тот страшный холодный день, когда схоронил их всех, людей племени деваки, которых любил больше самой жизни.

О Боже, не надо! Нет, нет, нет.

Возможно ли, что его народ живет по ту сторону смерти? Возможно ли, что в Единой Памяти времени в самом деле не существует? Что там есть только вечное Теперь, где продолжают жить все вещи и все люди, когда-либо являвшиеся в мир? Если так, то соплеменники Данло до сих пор наблюдают за ним, ныне и во веки веков. Возможно, образный шок отомкнул тайную дверцу в его мозгу, и он наконец-то, на грани безумия, перешагнул порог благословенной вселенской памяти, где жизнь и смерть — одно.

Нет— нет, не то, не то, не то…

Он понял внезапно, что не вспоминает, а просто галлюцинирует. Его мозг испытал глубокий шок, и явившиеся ему образы — лишь призраки его собственной памяти, а не обитатели Единой. Данло знал, что Хайдар, Чандра и все другие нереальны, хотя и кажутся вполне реальными. Это только живые картинки, только тени, вышедшие из глубины его мозга.

Нет, нет. Пожалуйста, не надо.

В раю алам аль-митраля — или в аду, который каждый человек носит в себе, как раскаленный камень, — к Данло приблизилась женщина. Низенькая, полная, со славным оживленным лицом и карими, полными любви и доброты глазами. Приемная мать Данло, Чандра. При жизни она любила рассказывать другим женщинам, что произошло с Данло за день, и весело смеялась при этом. Здесь, в этом жутком месте, пылающем, как огонь в сердце Данло, она не смеялась. Ее лицо говорило о страданиях, боли и смерти. Она целую вечность смотрела на Данло ласковым грустными глазами, которые он так часто видел во сне, а потом спросила голосом глубоким и влажным, как океан:

— Почему ты покинул меня, Данло?

— Я не покидал тебя, мать! — ответил он.

— Почему ты оставил меня умирать?

— Нет-нет, я никогда бы…

— Почему, Данло, почему?

Хайдар, чернобородый и грузный, как медведь, подошел к Данло и протянул свою огромную, покрытую кровью руку.

— Мужчина не оставляет своих родных на погибель, если он настоящий мужчина.

— Отец, я готовил тебе чай и втирал горячий тюлений жир тебе в лоб. Пока ты был жив, я не сомкнул глаз. Я молился, пока голос не вылетел из моих уст, словно птица. Я отходил от тебя, только чтобы собрать травы и дрова для костра.

— Почему же тогда я умер, Данло?

— Я не знаю.

— Почему ты позволил нам всем умереть?

Остальные тоже подступили ближе, смыкая круг, — Чокло с его озорной усмешкой, Ментина, Силейе. Усмешка Чокло теперь походила скорее на болезненную гримасу. Он отнял руку от уха, и с его пальцев закапала кровь. Кровь обагрила его волосы, запятнала белую шегшеевую парку.

— Я любил тебя, как всех моих братьев, — сказал он Данло. — Зачем ты принес в наше племя медленное зло?

— О Боже, я…

— Почему ты жив, Данло? Почему ты живешь, когда мы все умерли?

— Я не знаю!

Голова у Данло раскалывалась от боли, и он прижал ладони к глазам. Ощутив под ними жгучую влагу, он взглянул на руки и увидел на них не слезы, а кровь. Он зарыдал, и капли крови, скатываясь по щекам, жгли его лицо, как кислота.

— Данло!

— Нет, нет.

— Данло, Данло! — Холодные пальцы Чандры сдавили его руку, словно кольца змеи. — Не оставляй нас больше.

— Останься с нами, — сказал Хайдар. — Мы твой народ, и мы любим Тебя, как деревья любят солнце. Пожалуйста, останься с нами.

Чокло, Ментина и все остальные тоже протягивали к Данло руки, и любовь струилась из их пальцев, как горячий жир, втираемый в тело недужного. Она грела его внутри, она вела его на край глубокой, бездонной радости.

— Останься с нами, Данло. Останься и будь любим.

Данло заметил, что страшная боль, терзавшая его голову, прошла. Впервые за многие годы она покинула засаду позади его глаз, где всегда таилась, как тигр, — теперь там остались только покой и довольство, глубокие, как черный космос между звездами.

Да, я останусь с вами, думал Данло. Останусь с вами навсегда.

Он понял, что безумие — это не всегда падение в раскаленный, вопящий ад. Оно может быть похоже на погружение в теплое, как кровь, озеро любви, в которое ты падаешь и падаешь вечно.