Гарри Гаррисон - Далет-эффект

– Мы следуем точно по курсу, по крайней мере, звезда находится в прицеле, – доложил Нильс. – Думаю, пора связаться с Копенгагеном и выяснить, следят ли они за нами. Было бы неплохо, если бы они подтвердили, что мы летим в правильном направлении.

Он включил приемопередатчик на заданную частоту и начал вызывать Землю по согласованному коду.

– «Кюллинг» вызывает «Хальвабе». Слышите меня? – Он переключился с передачи на прием. – Хотел бы я знать, какой алкаш придумал эти кодовые названия, – пробормотал он себе под нос.

Подводная лодка называлась «цыпленком», а наземная станция – «лемуром», но эти же слова были жаргонным обозначением для четвертинки и поллитровки.

– Слышим тебя хорошо, «Кюллинг». Вы следуете точно по курсу, но ускорение немного больше оптимального. Советуем снизить его на пять процентов.

– Понял. Подтвердим исполнение. Вы следите за нами?

– Безусловно.

– Дадите сигнал торможения?

– Безусловно.

– Прием и конец связи. – Нильс выключил радио. – Вы слышали? Все идет как нельзя лучше.

– Я уменьшил ускорение на пять процентов, – сказал Арни. – Действительно, все идет лучше некуда.

– Кто хочет банку «Карлсберга»? – спросил Ове. – Кто-то засунул сюда целый ящик.

Он протянул банку Нильсу, Арни отказался.

– Допивайте скорей, – сказал он. – Мы уже недалеко от точки поворота, и я не ручаюсь, что не будет небольшой тряски. Я мог бы уменьшить тягу до нуля перед началом торможения, но тогда наступит состояние невесомости, а мне бы хотелось по возможности избежать его. Дело не столько в нашем самочувствии, сколько в том, что оборудование корабля не приспособлено для этого. Я попробую развернуть корабль на сто восемьдесят градусов при полной тяге, и мы под ее давлением начнем сбрасывать скорость.

– Звучит вполне разумно, – согласился Нильс, прищурясь в перископ и вводя небольшую коррекцию. – Но что будет с нашим курсом? Этот газопровод на палубе – он что, предназначен именно для такого случая? Тот самый, из-за которого так стонал Хеннинг, когда сверлил дырки в корпусе.

– Совершенно верно. Там установлен широкоугольный объектив с оптическим прицелом.

– Такого типа, как на истребителях, – для ведения прицельного огня?

– Точно. Ты будешь удерживать звезду в центре, как и раньше. Не вижу никаких особых проблем.

– Да, конечно. Нет проблем. – Нильс обвел взглядом наспех переоборудованное временными приспособлениями помещение и с изумлением покачал головой. – Может кто-нибудь из вас на минутку сменить меня? Мне надо прогуляться в носовую часть. Пиво, знаете ли.

Поворот прошел гладко, и они даже не заметили бы вращения, если бы не следили за солнечным светом, переместившимся через палубу вверх по переборке. Задребезжало несколько плохо закрепленных предметов, по столу покатился карандаш и упал.

Время шло быстро. Безжалостно светило солнце, и они немного поговорили о солнечных бурях и радиации ван Аллена. Ни то, ни другое не представляло для них серьезной угрозы, поскольку корпус подводной лодки был намного толще, чем у любой ракеты, и представлял собой надежную металлическую защиту.

– А вы подумали о том, как мы будем разговаривать с космонавтами? – спросил Ове. Он стоял в дверях машинного отделения, откуда мог одновременно наблюдать за термоядерным генератором и разговаривать с остальными.

– Они же летчики, – сказал Нильс. – Значит, должны говорить по-английски.

Ове не согласился:

– Только если они летали за пределы страны. Внутри Советского Союза Аэрофлот пользуется русским языком. Английский применяют только в международных полетах для радиоконтроля. Я провел шесть месяцев в Московском университете, так что смогу как-нибудь объясниться, если придется. Но я надеялся, может, кто-то из вас говорит поприличнее.

– Иврит, английский, идиш и немецкий – увы, это все, – сказал Арни.

– А я знаю только английский, шведский и французский, – отозвался Нильс. – Так что, Ове, придется тебе взять это на себя.

Как и большинство европейцев, закончивших колледж, они считали само собой разумеющимся, что человек должен знать, по крайней мере, один язык, кроме родного. Жители Скандинавии, как правило, знали два-три иностранных языка. В конце концов они пришли к выводу, что космонавты говорят на каком-нибудь языке, который они смогут понять.

За их продвижением неустанно следил наземный компьютер, и, когда четыре часа начали подходить к концу, им передали, что пора включать радиовысотомер. Его максимальная дальность составляла сто пятьдесят километров, и они уже вошли в радиус действия.