Александр Авраменко - Бездна

Панин сделал очередной глоток из фляги с настоящим армянским «Двином» и недовольно выругался сквозь зубы. Быть недовольным приходилось по нескольким причинам: во-первых, дивизия двигалась вперёд, по его мнению, слишком медленно. Проклятые финны непрерывно устраивали завалы на дорогах. Тысячи мин подстерегали каждого, пытающегося разобрать их или свернуть с проторенного пути. Их снайперы непрерывно обстреливали колонны войск, диверсионные группы обходили красноармейцев с флангов и открывали неожиданный огонь в упор из автоматического оружия или миномётов. Забрасывали гранатами повозки и автомобили. В приданному дивизии танковом полку потеряли уже почти двадцать процентов машин из-за поломок, да и движение оставшихся было под угрозой из-за проблем с доставкой бензина. Словом, радоваться особо было нечему… И он сделал очередной глоток коньяка…

В воздухе с рёвом прошёл самолёт. Наш. «И-15». Низко, над самыми макушками. Блеснув лакированными крыльями на неярком декабрьском солнце, он снизился над самыми верхушками деревьев и, промчавшись над вытянувшейся колонной, сбросил вымпел.

— Стой! Стой, тебе говорят!

Комбриг ткнул своего возницу палкой, которую специально имел при себе на такой случай.

— Немедленно доставить донесение ко мне.

— Слушаюсь, товарищ командир!

Красноармеец отдал честь и бегом бросился через снежную целину к краснеющей на белом снегу алой ленте. Поскольку радиосвязью пользоваться Илья Васильевич не умел, то вынужден был отдавать команды либо по телефону, либо через делегатов связи. Изредка вышестоящие командиры прибегали и к такому способу передачи указаний и донесений, как авиапочта. Самолёт разведчик сбрасывал добытые сведения в специальном контейнере с привязанной к нему длинной цветной лентой для лучшего обнаружения, и на земле, достав документ, уже использовали его по назначению, либо передавали дальше по инстанциям… Комбриг следил за пробивающимся через глубокие сугробы вестовым. Вот тот уже почти добрался до вымпела, нагнулся, берёт в руки. Поворачивается, радостно машет рукой, подавая знак… Делает шаг и… В мгновение ока вырвавшийся из снега столб огня и чёрного дыма скрыл из глаз красноармейца. Гулкий грохот ударил по ушам… Когда разрыв опал, и облако дыма унеслось прочь стала видна огромная воронка и куски чего красного, разбросанного вокруг неё… Илья Васильевич выругался. Потерять донесение было очень плохо… Если бы командир дивизии знал, что было на карте, сброшенной авиаразведчиком, то несомненно, что его проклятия и ругательства удесятерились, поскольку пилот сообщал, что дивизия втягивается в ловушку. Два финских полка уже заняли позиции вдоль обочины единственной дороги. Ещё один — заканчивал обход, перекрывая пути отступления. Ну, а впереди красноармейцев ждали железобетонные доты той самой «Линии Маннергейма…»

Через два часа командиру дивизии доложили, что передовые части попали под неожиданно мощный огонь укреплений противника и залегли. Полупьяный комбриг приказал выдвинуть артиллерию для подавления «проклятых финских империалистов», и слабосильные «С-100» и «Ворошиловцы» застряли в глубоком снегу, поскольку перепуганные красноармейцы категорически, невзирая на все приказы командиров и комиссаров отказывались сходить с дороги, опасаясь вездесущих финских мин… А потом с холмиков и пригорков, окружающих вьющуюся между ними дорогу полетели гранаты, ударили пулемёты, автоматы и винтовки шюцкоровцев…

Анти Сорвинен наклонился над широко раскинувшим руки убитым красным и попытался выдернуть придавленную массивным телом винтовку. Оружие русских было лучше, чем у финнов. Оно не клинило на морозе, было проще по конструкции и выше по надёжности. Да и патроны к нему теперь куда как легче достать… Ремень захлестнул запястье, и финн наклонился, распутывая брезентовую ленту. Русский. Он ведь, в принципе и не виноват, что его погнали на войну Сталин и комиссары. Разве хотелось ему умирать, этому русскому? Но он, Анти, защищает свою страну, свою Суоми. И если ему приходится убивать таких вот русских крестьян и рабочих, то он будет это делать…

Под крики вездесущих чаек караван судов швартовался к пирсу. Летели на берег сизалевые и пеньковые концы с красной нитью, вплетённой в волокна. Суетились швартовые команды на дощатом настиле причалов, обматывая толстенные тросы вокруг массивных кнехтов. Взвизгивали время от времени кранцы, притираемые железными бортами, качающимися на волнах залива. Вот он, Тромсё! Виктор Бешановски жадно вглядывался в невысокие дощатые домики, крашеные коричневой и бордовой краской, с белыми наличниками на небольших окнах. И снег. Повсюду громадные сугробы, между которыми прокопаны проходы. Внезапно ему стало холодно, и он потёр застывшие вдруг руки. Сзади послышался немного гнусавый, как у всех французов голос: