Николай Эдельман - Когда рухнет плотина

Я встал.

- Ну, как знаете. Мое дело - сообщить. Спасибо вам за все, мы пойдем.

Дядя Шалва снова заговорил в селектор, и появился тот грузин, который провожал нас по дому.

- Реваз! Проводи гостей и отвези их в город. Заходите ещё к дяде Шалве, милости просим... Если живы будем, - добавил он. - А если какие проблемы будут, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне, помогу чем смогу. Ух, какую красивую жену нашел, Виталий! - и с этими словами он обнял Ирку и поцеловал в губы. - Береги её, а то отобью!

Ирка засмеялась и сама поцеловала старика в щеку. Я только хмыкнул.

Я не хотел, чтобы кто-то следил за нашими дальнейшими передвижениями кажется, этот дядя Шалва и так знал обо мне слишком много - и попросил Реваза высадить нас на углу Марата и проспекта Славы. И только когда черный "БМВ" исчез за углом, достал сотовый и стал названивать всем знакомым журналистам.

Наугад я позвонил Бричковскому. Трубку сняла какая-то нетрезвая женщина.

- Игоря нет. Вышел за добавкой. Позвоните попозже.

В трубку залетали посторонние голоса, музыка, шум вечеринки.

Я на всякий случай спросил, нет ли у них Эстеса.

- Александр? Ждем его. Вы приезжайте. Он обещал быть. Адрес знаете?

Адрес оказался у меня записан, к тому же Бричковский жил поблизости, на улице Чехова.

У Бричковского мы застали шумное сборище. Хозяин ещё не вернулся, нас впустили, не спрашивая, кто мы такие. В квартире было не продохнуть от миазмов ароматических свечей, перемешивающихся с плотным табачным дымом. В самой большой комнате ближе ко входу стоял стол, заставленный бутылками текилы вперемешку с аптечными емкостями "абсолюта", у окна оставалось свободное пространство, где несколько человек отрешенно переминались под тягостный рэйв, лишенный всякой мелодии и чувственности. Остальные столпились вокруг стола. Некоторые обернулись на вновь вошедших - и в полумраке я увидел напротив себя лицо Анжелы. Мы не сказали друг другу ни слова, только на мгновение встретились глазами, я чуть заметно улыбнулся, но Ирина, вцепившаяся в мой локоть, что-то почувствовала и бросила на Анжелу пристальный взгляд. И тут же без всякого лимона и соли опрокинула в себя рюмку текилы и запила её рюмкой абсолюта. Ее платье и здесь произвело фурор. Какой-то юноша с вялым взглядом и двумя серьгами в ухе поколдовал с музыкой, завел Ника Кейва, и под душещипательную балладку про дикие розы повел Ирину танцевать. Его рука ездила по всей её голой спине от лопаток до поясницы, а правая пыталась залезть в вырез, доходящий до самой попки. Я вышел в коридор и там наткнулся на Анжелу.

- Что ж это ты, подруга? - сказал я преувеличенно громко и развязно. До чего докатилась? Думала, я не выкручусь? А я выкрутился, как видишь, - и кивком головы указал на комнату, где веселилась жена.

Анжела молчала и смотрела из полутьмы на меня, как показалось, затравленно и недоброжелательно. Внезапно она заревела и, обхватив меня руками, спрятала залитое слезами лицо у меня на груди. Иногда отрываясь от меня, она размазывала слезы по лицу прядями своих светлых волос и причитала голосом, искаженным рыданиями:

- Витя, Витя, прости меня..! Ты же знаешь, я тебя люблю! Витя...

Вот так с женщинами всегда. Они умеют так повернуть дело, что ты оказываешься кругом виноват. Я чувствовал себя самым натуральным подлецом, и может быть, таким и был.

- Ну, ну, ну, ну, - я обнял её. - Самое главное - не терять головы.

В этой квартире не было ни одной пустой комнаты - из маленькой, как только я приоткрыл дверь, вышел мужчина с блюдцем, на котором лежало несколько шприцев, и мой взгляд уперся в несколько вопросительно обернувшихся ко мне лиц. Пришлось вести Анжелу на кухню. Собравшиеся там, кажется, нисколько не удивились появлению заплаканной девушки, которую привели отпаивать водой. Она пришла в себя, вытерла слезы моим носовым платком, и тут как раз хлопнула входная дверь - явился Бричковский. Я поспешил к нему, но тележурналист был совершенно пьян, только что на ногах держался. Вероятно, ходил проветриться, но не выдержал, подзаправился по дороге в киоске. Тем не менее я отвел его в сторону и спросил:

- Эстес правда должен прийти?

- А, Виталий, это вы, - поднял он на меня мутные глаза. - Хрен его знает. Может, вообще не нарисуется.

Выбирать, к сожалению, не приходилось. Я достал разоблачительные бумажки.

- Вот, читайте.

Он поднес лист к самым глазам, поводил им перед лицом, потом промямлил:

- Нет, не могу. Из... извините, в глазах двоится. Вот черт.