Стивен Кинг - Монстр

Палка поднялась и опустилась ещё семь раз, и только потом Бретт с Майком схватили его, оттащили, вырвали из рук палку. Джек (Джекки-малыш, он теперь стал малышом Джекки, вот сейчас - задремав на облепленном паутиной складном стуле, бормоча, а топка за спиной ревела) точно знал, сколько раз отец ударил, потому что каждое мягкое "бум!" по телу матери врезалось в его память, как выбитое на камне зубилом. Семь "бум". Ни больше, ни меньше.

Мамины очки лежали в картофельном пюре. Одно стекло треснуло и испачкалось в жарком. Глядя на это, не в силах поверить, они с Бекки расплакались. Бретт из коридора орал отцу, что шевельнись тот, и он убьет его. А папа вновь и вновь повторял: "Проклятая тварь. Проклятое отродье. Отдай трость, проклятый щенок. Дай мне ее". Бретт в истерике размахивал палкой и приговаривал: "да, да, сейчас я тебе дам, только шевельнись, я тебе дам и ещё пару раз добавлю, ох, и надаю же я тебе". Мама, шатаясь медленно поднялась на ноги, лицо уже распухло, раздувалось, как перепачканная старая шина, из четырех или пяти ссадин шла кровь, и она сказала ужасную вещь - из всего, что мать когда-либо говорила, Джек запомнил слово в слово только это: "У кого газеты? Папа хочет посмотреть комиксы. Что, дождь ещё идет?" Потом она снова опустилась на колени, на окровавленное, распухшее лицо свисали волосы. Майк звонил врачу, что-то бормоча в трубку.

Нельзя ли приехать немедленно? Мама. Нет, он не может сказать, в чем дело. Не по телефону. Это не телефонный разговор.

Просто приезжайте. Доктор приехал и забрал маму в больницу, где папа проработал всю свою взрослую жизнь. Папа, отчасти протрезвев (а может, это была тупая хитрость, как у любого загнанного в угол зверя), сказал врачу, что мать упала с лестницы.. Кровь на скатерти... он же пытался обтереть её милое личико. "И что, очки пролетели через всю гостиную в столовую, чтоб совершить посадку в жаркое с пюре?" - спросил доктор с ужасающим, издевательским сарказмом. - "Так было дело, Марк? Я слыхал о ребятах, которые золотыми зубами ловили радиостанции и видел мужика, который получил пулю между глаз, но сумел выжить и рассказывал об этом, но такое для меня новость". Папа просто потряс головой - черт его знает, должно быть, очки свалились, когда он нес её через столовую. Дети молчали, ошеломленные огромностью этой хладнокровной лжи. Четыре дня спустя Бретт бросил работу на лесопилке и пошел в армию. Джек всегда чувствовал:

дело было не только во внезапной и необъяснимой трепке, которую отец устроил за ужином, но и в том, что в больнице, держа руку местного священника, мать подтвердила отцовскую сказочку. Исполнившись отвращения, Бретт покинул их на милость того, что ещё могло случиться. Его убили в провинции Донг Хо в шестьдесят пятом, когда старшекурсник Джек Торране примкнул к активной студенческой агитации за окончание войны. На митингах, которые посещало все больше народу, он размахивал окровавленной рубашкой брата, но, когда говорил, перед глазами стояло не лицо Бретта, а лицо матери - изумленное, непонимающее лицо, - и звучал её голос: "У кого газеты?"

Через три года, когда Джеку исполнилось двенадцать, сбежал Майк - он отправился в нью-хэмпширский университет и получил немалую стипендию Мерита. Годом позже отец умер от внезапного обширного удара, настигшего его, когда он готовил пациента к операции. Он рухнул на пол в развевающемся, незастегнутом белом халате и умер, наверное, ещё до того, как ударился о черно-красный казенный больничный кафель.

Через три дня человек, властвовавший над жизнью Джекки, необъяснимый белый Бог-Призрак, оказался под землей.

К надписи на плите, "Маркс Энтони Торранс, любящий отец" Джек добавил бы ещё одну строчку: "гОя знал, как, играть в "лифт""

Они получили очень большую страховку. Есть люди, собирающие страховые полисы не менее увлеченно, чем прочие - монеты или марки; к ним-то и относился Марк Торранс. Деньги за страховку пришли как раз тогда, когда закончились ежемесячные полицейские штрафы и счета на спиртное. Пять лет они были богаты. Почти богаты...

В неглубоком, беспокойном сне перед Джеком, как в зеркале, возникло собственное лицо - свое и не свое: широко раскрытые глаза и невинно изогнутый рот мальчика, который сидит со своими машинками в холле и ждет папу, ждет белого призрачного бога, ждет, чтобы взлететь на лифте с головокружительной веселящей скоростью в солоноватый, пахнуший опилками туман - дыхание бара, ждет, может статься, что лифт рухнет вниз и из ушей посыплются старые колесики и пружинки, а папа будет реветь от смеха, и это лицо (превратилось в лицо Дэнни, так похожее на его, прежнее, только у него были светло-голубые глаза, а у Дэнни они туманно-серые, но изгиб губ такой же и волосы светлые, Дэнни в его кабинете, на нем спортивные трусики, а бумаги все промокли, от них поднимается приятный слабый запах пива... поднимающееся на крыльях дрожжей возбуждение, страшное желание ударить, причинить боль... дыхание бара... треск кости...