Дмитрий Веприк - Карты рая

Чего стоит первый эпизод с его участием, когда он появляется в пригороде Ларгвайра, забавляет собравшихся вокруг него детей искусно вырезанными из дерева игрушками, а потом, улучив момент, крадет у одного из них деньги, двухмесячный заработок мальчишки-подмастерья. Причем Рурдхауз считает, что закрепленный родительскими побоями урок пойдет парню только на пользу. Никаких игр с совестью, это искреннее мнение человека, семью которого в детстве выкинули на улицу без гроша в кармане из-за единственной, заполученной обманом подписи.

У читателя даже не возникает идеи примерить Рурдхауза на роль главного оппонента. Все время кажется, что классический литературный негодяй вот-вот должен выдвинуться из-за кулис текущих событий. А пока он следит, как приехавший в столицу для согласования финансовых проблем экспедиции Магруз ввязывается в дуэль, из-за одного необдуманного слова убивая своего случайного собутыльника, оказавшегося знатным грандом и родственником принцев крови, как не очень ловко, но энергично запутывая следствие он заставляет провернуться заевшие колесики королевского бюрократического аппарата как мимоходом ввязывается в любовную историю, причем в силу ряда недоразумений считая преданно влюбленную в него девушку не очень разборчивой потаскушкой. Он уезжает из столицы, так и не узнав, что именно ее самоотверженность отвела от его шеи топор палача. Впрочем тень этого топора продолжает нависать над капитаном Магрузом и дальше, так что судебный пристав короны прибывает на причал, когда паруса отходящего корабля еще можно разглядеть на горизонте. Апогеем сюжетных линий становится бунт на корабле, когда устрашенная плаванием в неизвестность команда проливает кровь офицеров и требует от капитана Магруза повернуть корабль на обратный курс. Разумеется, тот согласен скорее умереть, чем подчиниться. И не только потому, что он не может вернуться на родину, где его ждет следствие и плаха, но и потому, что отказ от продолжения плавания лишает его жизнь всякого смысла.

Привыкший к классическим поворотам жанра, читатель не может не заметить, что автор будто нарочно (скорее всего он действительно делает это нарочно) каждый раз сталкивает ход событий с накатанной литературной традицией колеи, не давая до конца проявиться контрастам и противопоставлениям, так что герой в результате оказывается не совсем героем, добро не совсем добром, а зло, соответственно, не совсем злом. Можно даже догадаться, зачем он это делает. Дело не в захватившей современную культуру моде на креативность — автор выше .этого, — а, скорее, в том, что он сознательно ломает сюжетные штампы, стремясь выстроить свой роман в соответствии со своим пониманием реальных законов жизни. Именно в попытке это сделать, а ни в чем-нибудь другом кроется основная причина неудачи романа.

Попытаемся вскрыть причину. Представление, будто литература должна отображать и исследовать жизнь, является заблуждением. Причем, в хронологических масштабах, заблуждением довольно локального характера. Оно зародилось в пучинах романтизма где-то в первой половине девятнадцатого века и создало литературное течение, которое отпочковалось от него в восьмидесятых годах девятнадцатого века и решительно лидировало в литературе на протяжении почти всего двадцатого столетия. Но к его концу это заблуждение в основном было отброшено если не в теории, то на деле.

Литература не только не может быть инструментом изучения жизни, она не способна даже объективно ее отражать. Потому что…»

Старик оторвался от чтения. В магазин кто-то вошел.

— Давай что-нибудь посложнее, — заявила Сато после получаса стрельбы по прыгающим мишеням.

— М-м? — сказал Бричард. — Ладно. Я сейчас— И вышел. Сато осталась одна.

— Готова? — раздалось минуту спустя.

— Давно! — ответила она. — Только к чему?

Ответ стал ясен через пару секунд, когда стенные экраны преобразились в сложное, почти объемное, многокрасочное изображение. Превалировали темные тона. Это был густой лес, даже джунгли, с перекинутыми по всем направлениям лианами и яркими пятнами прилепившихся к стволам цветов-паразитов. Одновременно возник звук, низкий и гнетущий. Почувствовав слева от себя движение, Сато отскочила в сторону. Изображение замерло. Это оказалось что-то вроде кошмарно гипертрофированной летучей мыши, только с зубами как у тигра, застывшей с растопыренными крыльями в последний момент нападения.