Дэвид Вебер - Поле бесчестья

Хонор проследовала внутрь, припоминая свою последнюю встречу с этим человеком. Это произошло после второй битвы при Ельцине, и сейчас, вспомнив выслушанную тогда нотацию насчет необходимости сдерживаться, она спрятала улыбку. Спору нет, выволочку она получила заслуженную, только вот с тех ей не раз доводилось слышать о вспыльчивости и несдержанности самого адмирала. Недаром он упирал на то, что надо следовать его наставлениям, а не подражать его поступкам. Особенно если вспомнить еще, что в бытность Яначека Первым лордом Адмиралтейства Хэмишу пришлось провести четыре стандартных года за штатом, на половинном жаловании. Чем может обернуться неумение держать себя в руках, он знал не понаслышке.

– Присаживайтесь, – сказал адмирал, указывая на мягкое кресло.

Его стюард, появившийся столь неслышно, что это сделало бы честь и МакГиннесу, подал ей бокал. Пробормотав благодарность, она приняла вино.

Рослый, темноволосый адмирал опустился в кресло напротив, откинулся на спинку, поднял свой бокал и, глядя на Хонор, произнес тост:

– За отлично проделанную работу, капитан.

На сей раз она покраснела. Одно дело – выслушивать похвалу капитана, своего, пусть и более опытного, товарища, и совсем другое – удостоиться одобрения из уст десятого по старшинству флотоводца во всем Королевском Флоте. Не найдя нужных слов, Хонор выразила благодарность энергичным кивком. Граф понимающе улыбнулся.

– Не хотел бы лишний раз смущать вас, но вдоволь насмотрелся и наслушался тех бредней, которые повторяют журналисты в связи с этим трибуналом. Почему-то всякий вздор для них гораздо важнее того, что вы и ваши люди совершили при «Ханкоке». Это неприятно, но так бывает везде, где замешана политика. Зато на Флоте знают, кто чего стоит. При иных обстоятельствах я сказал бы, что поражен вашим подвигом, однако мне доводилось знакомиться с вашей характеристикой и послужным списком. Они заставляют прийти к выводу, что вы сделали именно то, чего и следовало от вас ждать. Это одна из причин, побудивших меня ходатайствовать о включении Пятой эскадры в состав моей оперативной группы, и я рад, что Адмиралтейство сочло возможным удовлетворить мою просьбу.

– Я… – Хонор осеклась и прокашлялась, лишь сейчас по-настоящему осознав, как высока эта оценка. – Спасибо, сэр. Я благодарна за доверие и надеюсь, что вы об этом не пожалеете.

– Ничуть не сомневаюсь. – Граф сделал паузу, пригубил вино и продолжил. – Я в этом уверен, однако боюсь, что проныры-политиканы просто так от нас не отстанут. Должен с сожалением признаться в том, что моя просьба о встрече вызвана не слишком радостными причинами. Надеюсь, вы позволите мне изложить суть дела до возвращения капитана Гольдштейна?

Как ни пыталась Хонор справиться со своей мимикой, но брови ее поползли вверх, и Белая Гавань суховато хмыкнул.

– Да, да. За ужином к нам присоединятся офицеры моего штаба, но я подумал, что прежде нам стоит побеседовать приватно. Видите ли, вы уходите во внеочередной отпуск.

– Прошу прощения, сэр? – переспросила Хонор, почти не сомневаясь в том, что неправильно поняла услышанное.

Ее корабль находится на ремонте, на борт прибывает пополнение, первый помощник только-только входит в курс дела. Ни один капитан на свете не отправился бы в долгий отпуск при таких обстоятельствах. Пара дней там, пара тут – навестить родных и развеяться – это, конечно, дело святое. Но не может же она свалить все хлопоты, связанные с ремонтом, на совершенно не готовую к этому Эву Чандлер. Более того, она и прошения-то об отпуске не подавала.

– Я сказал, что вам предстоит отпуск. И, кроме того, рекомендую – разумеется неофициально – провести некоторое время, скажем месяц-другой, в ваших владениях на Грейсоне.

– Но… – Хонор закрыла рот и взглянула на Александера в упор. – Могу я полюбопытствовать, почему? Разумеется, неофициально.

– Можете, – ответил адмирал, выдержав ее взгляд. – Конечно, если я отвечу, что вы более чем заслужили отдых, это будет чистой правдой, однако при некоторых обстоятельствах власть имеет право не кривить душой.

– Неужели от меня так много хлопот, сэр? – воскликнула она с горечью, которую не пристало обнаруживать при разговоре с адмиралом. Однако обида была слишком сильна – после того, что она сделала и что претерпела, ее попросту спроваживали в ссылку.

Нимиц, удивленный неожиданным всплеском отрицательных эмоций, напрягся на ее плече, и она быстро пересадила кота на колени, стараясь замаскировать свое огорчение торопливой лаской.