Дэвид Вебер - Поле бесчестья

– Тем более что когда Хэмиш Александер считает себя правым, он не больно-то склонен следовать всяческим предписаниям, – невозмутимо дополнила Елизавета.

– Ну… в общем, да, ваше величество. Но в целом он прав, и мне кажется, в данном случае мы…

– Перестаньте его защищать, Аллен!

Королева умолкла и после долгой минуты размышления пожала плечами.

– Мне его вмешательство не нравится, можете так ему и передать. Но по большому счету вы, вероятно, правы. Пока дама Хонор не обвинит адмирала в отдаче незаконного приказа, эта история меня не касается.

– Конечно, ваше величество, – с облегчением поддакнул ей Кромарти и подался ближе к экрану. – Но суть в ином: коль скоро он прав относительно нежелательности этой дуэли, имея в виду и ее карьеру, и политические последствия, а дама Хонор явно не повиновалась приказу, я подумал, что, может быть…

– Остановитесь! – сурово оборвала его Елизавета. – Если вы собирались предложить, чтобы такой же приказ отдала я, то забудьте и думать о чем-то подобном!

– Но, ваше величество, последствия…

– Аллен, разве вы меня не поняли?

– Но может быть, вы просто поговорите с ней, ваше величество? Если бы вы объяснили ей ситуацию и посоветовали…

– Нет! – холодно отрезала королева.

Кромарти, знавший, что означает этот тон, захлопнул рот. Несколько мгновений Елизавета буравила его суровым взглядом, но потом ее лицо смягчилось. На нем появилось странное, почти пристыженное выражение.

– Я не стану давить на нее, Аллен, – спокойно пояснила Елизавета. – Я не могу. Обратиться к Харрингтон с такой просьбой – значит допустить по отношению к ней еще одну вопиющую несправедливость. Если бы мы с вами следовали закону и долгу, Северная Пещера не имел бы возможности нанимать убийц. Его должны были не уволить со службы, а расстрелять как труса и предателя.

– Но вы знаете, почему мы не могли на это пойти, ваше величество, – тихо сказал Кромарти.

– Знаю, только от этого знания мне не легче. Мы виноваты перед ней, Аллен. Наше стремление к политическому компромиссу стоило ей жизни любимого человека. Бог свидетель, если Звездное Королевство вообще в долгу перед своими подданными, то уж перед ней – в первую очередь. Нет, Аллен, – королева снова покачала головой, – раз уж мы сами не можем позволить себе вершить справедливость, так предоставим даме Хонор возможность сделать это за нас. Я не стану ей мешать.

– Ваше величество, – взмолился герцог, – пусть вы готовы пренебречь политическими последствиями, но подумайте, чем это обернется для нее. Мы не сможем ее защитить. Ее карьера будет закончена, а ваш Флот лишится одного из лучших своих капитанов.

– Вы думаете, дама Хонор сама этого не понимает? – мягко спросила Елизавета. Ее взгляд требовал правдивого ответа, и Кромарти сокрушенно покачал головой. – То-то и оно. А если она знает цену справедливости и готова ее уплатить, то я не стану ей мешать. И вы тоже, Аллен Саммерваль. Я запрещаю вам оказывать на нее какое-либо давление. И передайте графу Белой Гавани: то же самое относится и к нему.

Когда его личный йомен распахнул дверь кабинета, адмирал сэр Томас Капарелли придал лицу радушное выражение. Граф Белой Гавани прошел мимо сержанта с любезным, но рассеянным кивком, и Капарелли, поднявшись из-за стола, протянул ему руку.

Хэмиш Александер пожал ее и по знаку хозяина кабинета сел. Чуть отодвинув назад кресло, Капарелли разглядывал гостя, пытаясь догадаться о причине его визита. Оба адмирала встречались почти исключительно по делу, ибо особой приязни между ними не было. Первый Космос-лорд уважал графа, но никогда его не любил и прекрасно знал, что Белая Гавань испытывает к нему точно такие же чувства Из чего следовало, что и сюда он явился не иначе как по официальному вопросу.

– Спасибо, что не заставили меня ждать, – начал разговор Александер, и Капарелли пожал плечами.

– Вы второй по старшинству в командовании Флота Метрополии и наверняка не стали бы просить о встрече без серьезной причины. Чем могу быть полезен?

– Боюсь, дело у меня сложное, – ответил Белая Гавань, пригладив темные с проседью волосы.

Капарелли моргнул. Одной, но крайне раздражавшей его в Александере особенностью была его неизменная (и, черт возьми, обычно оправданная) уверенность в своей правоте. Он не привык видеть графа в замешательстве или растерянности. Тот мог сердиться, мог отпускать колкости, но чтобы так нервничать?