Дэвид Вебер - Война Хонор

А в результате возникший союз одного-единственного человека и очаровательного шестилапого существа, чей вес едва достигал восьми килограммов, грозил обернуться крахом союза, оплаченного буквально триллионами долларов и тысячами человеческих жизней.

– Я не представляю, как это могло случиться, – повторила Хонор, – и понятия не имею, как нам из этого выбраться и в какую сторону двигаться.

Направлялись они в Белую Гавань, уже четыреста сорок семь стандартных лет служившую родовым поместьем графов Белой Гавани. То было последнее место во вселенной, где Хонор хотела побывать, но она слишком вымоталась, чтобы возражать.

Сейчас она молча смотрела в иллюминатор аэролимузина на истребители сопровождения. Благоразумный Хэмиш не тревожил её в её молчании. Говорить все равно пока было не о чем, он находился в таком же смятении по поводу случившегося… и все-таки не мог погасить искорки радости, пронизывавшие его, когда он смотрел на теплое пушистое существо, свернувшееся клубком у него на коленях. Хонор прекрасно понимала это, но самой ей легче не становилось. Поэтому она сидела у окна, в центре магического островка тишины, ощущая рядом с собой присутствие графа, Эндрю Лафолле и телохранителя первого класса Спенсера Хаука, и наблюдала за эскортом.

На Грейсоне её сопровождали бы истребители лена Харрингтон. Здесь, на Мантикоре, цветами эскорта были серебро и лазурь Дома Винтонов, и полковник Элен Шемэйс, заместитель командира полка гвардии её величества и начальник личной охраны Елизаветы, лично объяснила пилотам, что лучше бы им обоим уже гореть на земле, когда хоть кто-то подберётся к герцогине Харрингтон на расстояние выстрела.

Обычно, вспоминая об этом, Хонор кривила рот в усмешке, но не сегодня. Сегодня она просто смотрела сквозь прозрачный кристаллопласт на кобальтово-синее небо, на отблески красноватых лучей клонящегося к закату солнца на корпусах истребителей, крепко прижимала к груди Нимица и старалась не думать ни о чем.

И конечно, это не получалось.

Она знала, что ей нельзя, ни в коем случае нельзя лететь в Белую Гавань, но это знание ничего не меняло. К водовороту чувств, обессиливших её в спортивном зале, добавилось нервное истощение последних месяцев, проведенных под непрерывным огнем сплетен, и растущая печаль и чувство беспомощности, с которым она наблюдала, как её, словно клин, вбивают между двумя родными для неё звездными нациями. Она отдала в этой борьбе все, что имела, лишь бы не склонить головы, растратила силы и политический капитал, и все же ни она, ни её союзники не смогли абсолютно ничего изменить.

Она устала. Не физически, а глубокой внутренней усталостью, которая сломила её дух. Она больше не могла сражаться с неизбежным – ещё и потому, что Хэмиш так настойчиво просил её приехать. И потому, что где-то в глубине души она сама желала встречи с женщиной, против которой согрешила в сердце своем, пусть даже не совершив предательства наяву.

Солнце все ниже клонилось к западу, аэролимузин мчался на север, а Хонор Харрингтон, опустошенная, как разреженный ледяной воздух за кристаллопластовым иллюминатором, молча ждала неизбежного.

Родовое гнездо Хэмиша оказалось меньше, чем она ожидала.

Точнее, по площади дворцовая усадьба превосходила Дворец Харрингтон на Грейсоне, но лишь потому, что строилась на планете, вполне благосклонной к людям, в то время как на Грейсоне опаснейшим врагом его обитателей была окружающая среда. Дворец удобно расположился на пологих склонах, широко и радушно, словно приглашая гостей, раскинул крылья, не поднимавшиеся выше двух этажей. Необычно толстые стены из местного камня, служившие первым колонистам защитой от студеных зимних ветров этих северных широт, выглядели внушительно, хотя старейшее здание комплекса, похоже, было спроектировано и выстроено ещё до того, как его владельцы осознали, что вот-вот станут аристократами. Оно лишь немногим выигрывало в сравнении с чрезмерно разросшимся и несколько хаотично надстроенным фермерским домом – большего тогда и не требовалось, – а последующие поколения владельцев благоразумно настояли на том, чтобы архитекторы во всех дальнейших проектах расширения усадьбы на протяжении веков учитывали изначально заданный стиль. Многие другие благородные семейства подобной мудростью не обладали, и их родовые усадьбы со временем превратились в сборную солянку, в своего рода архитектурную какофонию.