Дэвид Герролд - Ярость мщения

Я почти наяву ощущал жар от печей. И смрад. И – не знаю почему – слышал крики. Мужчин, женщин, детей. Почему я вспомнил это? Меня ведь не было в Сан-Франциско, когда они…

К черту!

Теперь купола были пустыми и холодными. На полу лежал толстый слой пыли, и сквозняк поднимал ее маленькими смерчами.

Ладно, теперь мы знаем, что здесь было. Все равно не стоит рекомендовать это место для наших целей. Слишком невыгодная позиция. Зажатый между двумя холмами, поселок будет как на ладони для всякого, кто оседлает любую из высот. Может, упрятать сюда крематорий и было хорошей идеей, но для крепости это место не годилось. Нет, явно не годилось. Я повернулся…

В двери с разинутым ртом застыл Маккейн.

– У-у… – тихо протянул он, озираясь вокруг. Я опустил ружье.

– Кажется, тебе велено ждать. – В моем голосе появилась нотка раздражения.

– Виноват, сэр, но вас так долго не было, что я забеспокоился.

– Угу.

Я начал понимать взаимоотношения Маккейна и полученных им приказов. Он не считал, что они относятся к нему лично. Все правильно. Потому его и приписали ко мне.

Теперь он проверял, не расходится ли у меня слово с делом. Если я спущу на этот раз, парень начнет испытывать меня снова, а если приколочу гвоздями к стенке за невыполнение приказа, то стану тупым ревнителем устава, и у него будут все основания порочить мою репутацию где только можно. Шла большая игра, которую я в любом случае проигрывал.

Он шагнул вперед, раскрыв рот в благоговейном испуге.

– Я слышал о таких местах, но своими глазами вижу впервые. – Тут ему в голову пришла простая мысль, и он повернулся ко мне. – Это не опасно?

Я не ответил – слишком было противно. Я испытывал отвращение к мальчишке, к нашему заданию, к самому себе. Когда мы вернемся…

– Привет, – раздался тоненький голосок позади нас. Мы оба обернулись как ужаленные…

Ей было не больше шести-семи лет, худенькому созданию, стоявшему в дверном проеме. Когда-то ее платьице имело желтый или оранжевый цвет, но сейчас стало коричневым. У нее были огромнейшие глаза.

Я опустил дуло ружья, но только чуть-чуть.

– Больше так не делай. Ты испугала меня до судорог. Она нерешительно перевела взгляд с меня на Маккейна, потом снова на меня.

– Привет, красавица, – сказал мальчишка. – Как тебя зовут? – Он закинул винтовку за плечо и шагнул к ней. Она подалась назад. – Не бойся. Мы хорошие. Это дядя Джим, а я дядя Джон.

– Какой Джон? – спросила она. – Ты живешь здесь? Маккейн посмотрел на меня.

– Какая она худая, и перепугалась, наверное, до смерти. Можно, я отдам ей наши пайки? – Он не стал ждать ответа. – Красавица, хочешь есть?

Она медленно кивнула. Ее глаза перебегали с одного на другого.

– Подожди, – сказал я мальчишке. Мы находились за много миль от населенных мест. Как она попала сюда? – Как твое имя, малышка? Ты ведь не одна, верно?

– Это ваш дом? Вы живете здесь? – снова спросила она и, зайдя внутрь, осмотрелась.

– Нет, не живем, и ты не будешь. – Я посмотрел на мальчишку: – Выведи ее отсюда.

Я подождал, пока они выйдут, и лишь потом опустил оружие и позволил себе задрожать. Нервы были на пределе. Сначала я чуть не застрелил его. Потом ее.

Проклятье!

Какая кутерьма поднялась бы.

Нет, так поступать не годилось. Ни в первом случае, ни во втором. Я повесил ружье на плечо и пошел следом за ними.

Я должен был…

Снаружи донеслись выстрелы – захлебывающиеся очереди «АМ-280».

А потом – крик мальчишки.

Я на бегу снимал винтовку с плеча…

Второй день занятий был посвящен чистоте.

На этот раз зал обставили по-другому: 498 стульев располагались пятью концентрическими кругами вокруг сцены. Восемь одинаковых проходов делили их, как пирог, на равные части. Проходы сходились к высокому, похожему на алтарь помосту. Я почувствовал себя церковным служкой на некоем священнодействии.

Экранов над помостом не было, но в центре каждой из четырех пустых стен зала висели экраны еще большего размера.

Заняв свое место, я все гадал, зачем понадобилось менять обстановку. Почему-то меня это тревожило. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

Места быстро заполнялись. Сегодня мы все были одеты в одинаковые коричневые комбинезоны. Ни военная.] форма, ни гражданская одежда, вообще никакие различия не допускались. Таким было одно из правил: никаких внешних различий, за исключением нашивки на левой стороне груди, где крупными буквами написана фамилия. Только фамилия, ни имени, ни чина.