Антон Орлов - Контора Игрек

В приют определяли дочерей чиновников, казненных за должностные проступки, и ежегодно в День Ответственности новеньких подвергали порке, но однажды случилась катастрофа: в Судном зале, где проходило мероприятие, объявилась адская тварь – точь-в-точь Черная Вдова из страшилок. Она убила генерального инспектора-попечителя приюта господина Сепинала – инициатора Дня Ответственности, и при этом само здание, словно взбесившись, содрогалось и ходило ходуном.

Поль долго не смел сказать Ивене, что это был он. Инфаркт Сепиналу и полтергейст устроил Стив, а Поль, в гриме и траурном платье, выступил в роли привидения. Он хотел спасти Ивену от наказания и заодно покончить с отвратительной традицией, но его Черная Вдова до того перепугала и вдов, и воспитанниц, что он сам почувствовал оторопь.

Лишь год спустя он наконец-то набрался смелости и сознался, а Ивена ответила, что давно уже обо всем догадалась.

– Почему нельзя? – повторила она, глядя на Поля снизу вверх из большого полукруглого кресла.

Это кресло напоминало цветочное кашпо, а Ивена, забравшаяся в него с ногами, была похожа на нежный побег. Два года назад, когда Поль ее встретил, у нее было худенькое бледное личико дисциплинированной девочки, замученной манокарским воспитанием, но с тех пор она изменилась, превратилась в независимую девушку-подростка. Глаза карие и внимательные, гладкие каштановые волосы собраны в хвостик.

Она не была красавицей, но Поль в этом и не нуждался. Его самого слишком часто сравнивали с «красивой девушкой» – прелюдия к предложениям определенного характера, засим обычно следовал мордобой… Это привело к тому, что представление о человеческой красоте для него было связано с представлением о риске, и он не придавал ей чрезмерного значения. Ивена выглядела не хуже большинства своих сверстниц, а то, что привлекало в ней Поля, мог заметить с первого взгляда только «сканер»: мягкое теплое мерцание, словно свет дружелюбной звезды – это важнее, чем красивые черты лица.

– Я хочу быть собой, Полем Лагаймом. Производные личности были созданы каждая для своих целей, они вроде компьютерных программ. Это частицы меня, но параметры у них жестко заданные. Если постоянно пользоваться производной личностью, можно забыть, кто ты на самом деле, и остаться в ней навсегда. У меня впечатление, что когда-то давно это произошло с Лиргисо. – Поль неприязненно усмехнулся (не мог он без этого, если речь заходила о Лиргисо) и добавил: – Интересно, что Ольга сразу это почувствовала. Наверное, она тоже немного «сканер».

– Так она же твоя сестра, – Ивена грустно вздохнула. – Как мне хочется на Нез и снова увидеть их всех – Ольгу, бабушку, Ли, Джеральда.

– Мне тоже. Чертова «Контора»…

– Поль, а мы когда-нибудь победим «Контору»?

– Не знаю.

И все-таки ему было сложно с Ивеной, как он и сказал Тине. Ивена слишком остро реагировала на перепады его настроения, придавала им куда больше значения, чем сам Поль, а он не хотел ее расстраивать и старался держать себя под контролем, на это уходило много сил. И вдобавок – мысль о том, что она заслуживает лучшего, что жизнь с ним будет похожа на блуждания по стране, населенной химерами, и он, зная себя, просто не имеет права предлагать ей такое будущее.

Чего только не было в этой стране, спрятанной внутри его черепной коробки… Например, разрушенный город, черно-белый, как на древних кинолентах, словно сами краски там выжжены.

Полю редко снились черно-белые сны. Этот кошмар про город в руинах под блеклым растрескавшимся небом, с торчащими колоннами и обугленными трупами, он видел раза два или три, в раннем детстве. Может, под влиянием какой-нибудь военной кинохроники, которую смотрели взрослые? Во сне Поль знал, что город разрушил он, и тягостное ощущение непоправимости совершенного было намного хуже страхов, сопровождавших те ночные кошмары, где преследовали его самого.

Ему удалось реконструировать свою личность из того сна. Он назвал ее Ангелом Смерти: подходящее имя для существа, которое уничтожает города и потом смотрит на содеянное с высоты птичьего полета.

Если это всего лишь неприятное сновидение – почему в один из моментов полубреда, когда он пытался и не мог уснуть на яхте Лиргисо после домберга, он задался вопросом: можно ли считать, что сегодня он искупил хотя бы мизерную часть своего преступления? И тут же подумал: ничего нельзя искупить; другое дело, если бы он тогда же вернул к жизни убитых жителей города, – но это было не в его силах.