Грег Иган - Теранезия

— Вы подумали, что я один из них? Боже, нет!

Сидящий напротив пожилой человек оторвался от работы и взглянул на них.

— Хант, это Прабир Суреш, — сказал Лау. — По какой-то непонятной причине он пытается догнать биологов. Хантер Дж. Коул, Джоржтаунский университет. А это Майк Карпентер, наш постдокторант.

Прабир наклонился над столом и пожал обеим руки. Портье не ошибся: в баре было полно иностранных ученых. Но, если биологи не возвращались, то кто же все эти люди?

— Вы здесь, чтобы наблюдать эффлоресценцию? — На лице у Коула застыла неподвижная, скромная улыбка, как будто из своего богатого опыта он знал, что это только вопрос времени, пока он скажет что-то необычайно умное и уже снисходительно принимал ожидаемое восхищение Прабира.

— Я полагаю, что да. Но я раньше не слышал, чтобы это так называли.

— Моя собственная терминология, — пренебрежительно подняв руку, признался Коул. — Мой труд «Таксономия эукатастрофы» прочитали немногие. А из тех, кто прочитал — немногие поняли.

Прабир запутался еще больше. Название прозвучало так, будто он должен был бы его понять — вроде что-то, связанное с аутэкологией — но фактический смысл полностью ускользал от него.

— Какую бы терминологию мы не решили бы развернуть, — искренне ответил Лау, — то, что мы здесь наблюдаем — это классическое проявление архетипа Трикстера, с ликованием получающего удовольствие от того, что разрушает узкие рамки эволюционного редукционизма. После того, как местная мифология занимала выжидательную позицию более двухсот лет, она стала, наконец, идеальным средством для подрыва уоллесовских предположений. Это идеально сочетается с моей всеобъемлющей моделью природы, как «непокорной женщины»: разорительно плодовитой, изобильно вредной и разрушительной.

Коул довольно улыбнулся.

— Это интересная система взглядов, но мне она кажется весьма проблематичной. Единственное надежное предположение, которое мы можем сделать в настоящий момент, это то, что мы вторгаемся в зону суспенсивности, где нормальная логика и причинно-следственные связи пребывают в неопределенности. Материализовать разрушительный импульс, значит предположить, что каждая теологическая траектория включает в себя агента, что в конечном итоге приводит к неправильному пониманию динамики ошибочности.

Прабир испытал острое чувство дежа-вю: подобного рода споры происходили у Амиты с Китом о всяких неологизмах Биг Дамба и тезаурусно-управляемого хвастовства. Это было похоже на то, как будто две плохо написанные компьютерные программы пытались убедить друг друга, что они разумны. Он с надеждой глянул на студента Коула, Карпентера — несомненно, его поколение вернуло себе некий спокойный интерес к реальности, пусть даже только ради бунта против полувековой бессодержательный тарабарщины.

Карпентер в восхищении склонил голову перед наставником:

— Замечательно сказано!

В остальной части дворика стояла полная тишина. Прабир оглянулся вокруг, чтобы понять, что привлекло всеобщее внимание. Огромная черная птица, высотой шестьдесят или семьдесят сантиметров, прилетела на один из незанятых столиков и сидела там хвостом к ним, чистя перышки. Хотя она и была черной, как ворон, она несомненно относилась к какаду, с тонким, нитеобразным хохолком. Он время от времени видел их на острове, но никогда в самом центре Амбона. Возможно, это был знак того, что в столице и вправду стали контролировать уровень загрязнения.

Птица повернула голову, чтобы поклевать на плече, обнажив ряд острых коричневых зубов, растущих из вершины клюва.

Прабир почувствовал, как тонкая, теплая струйка потекла по ноге. К счастью, он опорожнил мочевой пузырь всего полчаса назад, так что почти не осталось жидкости, чтобы испачкать одежду. Он взглянул на Лау, который с одеревеневшим лицом смотрел на существо. В дворике никто не двигался и не говорил. Птица издала короткий хриплый крик и стала вычищать под крылом.

— Ты же хороший мальчик, правда? Мой чудный мальчик!

Какая-то женщина поднялась из-за столика и стала медленно приближаться к птице, что-то тихонько и мягко напевая, обходя ее вокруг, чтобы получше рассмотреть. Прабир сначала пришел в ужас, а затем поразился ее присутствию духа. И все же это был какаду, а не какая-то когтистая хищная птица. В детстве он совершенно не боялся его столь же дородных собратьев, а зубы вряд ли могли причинить большие повреждения, чем просто клюв.